Вісім. Жіноча мережева проза

— Зовсім не багато випили. Три по п'ятдесят, чи чотири… Я точно не пам'ятаю, але почувала я себе дуже адекватно. I ось, треба мені йти, шукати якогось відвідувача, який має мені передати щось комусь і від когось. Я силкувалася усе якнайкраще запам'ятати, дорогою все прокручувала в голові. А в галереї натовп — не проштовхнешся. У двері, принаймні. Це ж треба так любити мистецтво, щоб у тисняві товктися. Наче й виставка була така собі, не першорядна. І пройшовши у двері, відчуваю, що якесь маленьке дівчисько, нахабне, мені вперлося у стегно, чуттєво так, навіть боляче. Ох ти ж, думаю, потворо жалюгідна! Тут я беру її і штовхаю у відповідь! Штовхаю, уявляєте? І раптом люди розходяться, я озираюся — а це скульптура! Вані Петренка скульптура, з яким я її тут півранку встановлювала! Отакої. Що смішно — майже всі відвідувачі вирішили, що це частина перформансу, але Ваня тоді дуже образився. А я потім довго думала: ну чому, чому мені не здалося, що це дитина? Це ж могла б бути дитина, в цьому місті повно оригіналів, які тягають дітей у галереї, а комусь, може, й немає куди дитину подіти… Чи це за Фройдом? Дивний якийсь Фройд, якщо так.

— Это либидо, Олеся. Оно самое, — по моему предложению все выпили за либидо, Наталья предложила почтить честь дебета и кредита. Калина провозгласила тост за тотальную делимитацию, а Олеся — за авантюризм. Чем хорошо вино: пить его можно долго. Наслаждаться вкусом, смешивать послевкусие с сыром и в пьяное забытье опускаться сравнительно нескоро.

Наталья очень любит вспоминать наше пионерское детство, счастливую пору, когда, обкурившись молоденькой травки до зеленых пауков, она выносила из дому пакет сахара, которым тогда щедро выплачивали зарплату ее маме. Килограмм сахара успешно обменивался на литр самогона, ходить далеко не приходилось, благо: бабушка-меняла жила тремя этажами ниже, тут же, в ее подъезде. Сейчас Наталья не пьет даже водку, но сивушные приключения вспоминает с завидным постоянством. «Водку в нашей стране разрешают пить уже в том возрасте, когда нормальные люди бросают это занятие», — часто повторяет Наталья свою любимую присказку. Вот и сейчас повторяет, разливая по бокалам вино.

Беседу прервал телефонный звонок. Калина нехотя взяла трубку:

— Алло. Алло? Алло! Сергей? Здесь нет Сергея. А это кто? Меня Калина зовут. Хорошо, если я его встречу — обязательно передам. Прощайте! — Калина хлопком закрыла свою «Нокию» и, улыбаясь, объявила: — Надо Сергею передать, что ему Нарита Заримова звонила.

— А что за Сергей вообще? — спросила я.

— Да я не знаю, в общем-то. Но вдруг где встречу…

Калина постоянно кого-то встречает. Будто бы для того, чтобы подтвердить эту мою уверенность, она уже рассказывает очередную немыслимую историю о ночной встрече с бандитом.

— Сидела на деревянной лестнице с плеером, пиво допивала. И так грустно мне было, до тошноты. Желтый фонарь, пятна света на деревянных ступенях. А ко мне вдруг бандит подошел. Я так сразу и подумала: «Бандит», хотя внешности он был не очень преступной, — Калина хлебнула вина. — Поговорить хотел, навязчивый такой. Я сперва отказывалась, пыталась отморозиться, а он сказал: «Ну что же ты, совсем как все эти…» И сник, не уточнив, какие именно «эти». Я тут же растаяла, я ж вам не «эти», в самом деле, и наверняка уж не «как все». Только вот первая его фраза меня насторожила, после второй волосы на загривке вполне по-кошачьи приподнялись, а дальше уже все равно стало, только в голове непрерывно, как считалочка детсадовская, крутилось: «Когти рвать. Рвать когти. Рва. Ть. Ко. Гти.» И все. Жаловался он долго на жизнь. В самом деле, бандитом оказался, беглым преступником, которого вся днепропетровская милиция ищет. Сопливая история, все — как в сериале: забеременела девушка, безденежье, за аборт платить нечем, даже родители в помощи отказали. Ну и пожалуйста, гоп-стоп, ограбление-избиение, сразу же и розыск. Девушка его после этого, кстати, бросила. «Сука. Сука», — он туповато твердил, рассказывая об этом, а я его, помню, уговаривала милиции сдаться, о карме зачитывала что-то. Хлебом меня не корми — дай о карме поговорить с приезжими бандюгами.

— А удрала ты от него как? — перебила ее Наталья.

Калина усмехнулась и сделала большой глоток:

— Я от него не удирала. Потащила пиво пить на кладбищенский обрыв.

Кладбищенский обрыв успел стать для нас местом символичным. Вся Лукьяновская гора, на которой я жила полтора года, — один большой погост, Ярославовых еще времен, после войны тут и не хоронят никого, куда уж, и без того за тысячу лет кости к костям приросли костяшками. Частенько на склоне холма мы распивали пиво, сидя на самом краю обрыва на зеленой траве. Тогда слева сразу за крестом последней могилы виден полумесяц мечети, а щербатая извилистая дорога всегда выводит к церкви адвентистов седьмого дня; в целом, очень духовное место, эта наша гора. А ночью — еще и душевное. Городская микросхема раскидывается внизу подмигивать картой ночных огней, вычерчивать световые маршруты киевской жизни. Лирика холмов разбудит любого. Хотя бандитов, конечно, не разберешь.