Алекс Престон - Кровоточащий город

Следующий день, четверг, был моим последним рабочим днем перед свадьбой Веро. Яннис явился в офис психованный и неумытый, в мятой рубашке и с темными пятнами пота под мышками. Тем не менее, сидя за столом, он то и дело потягивался и поднимал руки, будто с гордостью демонстрируя эти признаки стресса. На утренней летучке Яннис представил план сделки по деривативам с неким голландским банком, сделки вдвойне рискованной, но потенциально способной принести миллионы, если негативные слухи окажутся всего лишь страшилкой. Я видел, как поежилась, слушая его, Мэдисон. Растерялась даже Катрина. Но Бхавин встретил предложение аплодисментами.

— Отлично. Вот какие, мамашу вашу, должны быть у людей тут яйца. Вот так становятся героями. Молодец, Яннис. Вперед. Вставим им всем.

Сразу после собрания Яннис ушел в туалет, а когда вернулся, глаза его блестели от кокса. Я помог ему провести переговоры по условиям сделки, отправил письмо с предварительным соглашением и положил перед Бхавином готовый документ, который он не читая подписал. День завершался. Глянув коротко на Мэдисон, я понаблюдал за попытками рынков восстановить утраченные позиции, поговорил с ребятами из нескольких инвестиционных банков, и те в один голос утверждали, что спекуляции — всего лишь пугливая болтовня старушек, не желающих верить в непоколебимость моделей, согласно которым хорошие времена продлятся еще долго. Я проанализировал свое положение. Мои риски не шли ни в какое сравнение с рисками Янниса, но вызывали определенную тревогу, для предупреждения которой я проглотил голубую пилюлю и запил ее теплой диет-колой. Потом выключил компьютер, положил в карман «блэкберри» и ушел на выходные, первые настоящие выходные за время моей работы в «Силверберче».

Веро выходила замуж в субботу, и я взял отгул на пятницу. Мы с Генри уже решили, что утром вместе поедем в Дувр. Веро позвонила заранее, радостно взволнованная, прямо как невеста, что немало меня удивило.

— Я так счастлива, что вы с Генри приедете. И вы оба ответили на хорошем французском. На маму это произвело сильное впечатление. Все будет скромно, по-семейному. Только родственники и несколько человек местных. Марку будет приятно, если вы приедете в пятницу к вечеру — отметить его последний вольный день. Он с друзьями собирается в Онфлер. Это ведь не Амстердам, верно? Марк не хочет ничего помпезного. Потом свадьба. У меня такое забавное платье. Девственно белое. Все в кружевах. Папа даже засмеялся, когда увидел меня в нем. Очень тебя жду, Чарли. Мы с тобой так давно не виделись, топ amour.

Генри снова заночевал на Мюнстер-роуд. О той ночи в «Эмбасси» мы не вспоминали и Веро не обсуждали. Говорили о его работе, о рынках и слухах о возможном обвале. Съели пиццу, посмотрели телевизор и легли пораньше, молча, с надеждой, что это молчание доброе.

По дороге в Дувр нас настиг ливень; струи били в лобовое стекло с такой силой, словно вылетали под давлением из шланга. Шоссе превратилось в извилистую реку, и грузовики взметали огромные завесы маслянистого тумана. Прибыв к паромному терминалу, мы узнали, что рейс задерживается из-за штормовой погоды. Порт пустовал, кафе осаждали водители-дальнобойщики, и дождь хлестал по брезентовым навесам, под которыми, как я воображал себе, прятали испуганных беженцев. В конце концов судно, пыхтя и переваливаясь, вошло в бухту, и я, изрядно нервничая, въехал на борт.

Я поднимался по узкой, крутой лестнице, когда в кармане зажужжал «блэкберри». Проверив сообщения, я обнаружил сразу несколько от Бхавина, причем в первом фигурировала сумма моего дохода. Шедший впереди Генри обернулся, улыбнулся и нетерпеливо махнул рукой:

— Давай, Чарли, не отставай. Я еще хочу бросить прощальный взгляд на эту жалкую страну. Да убери ты свою игрушку.

Я выключил телефон и сунул его в карман пиджака. За время работы в «Силверберче» я ни разу не брал отпуск и проводил в офисе едва ли не все выходные. И вот заслуженный отдых с путешествием в страну хорошей пищи и отличного вина на свадьбу друга. А значит, можно забыть про рынки и Бхавина и постараться расслабиться.

Мы сели за столик у окна в ресторане на корме. Серые скалы быстро отступали, исчезая в черной пелене дождя. Качка усиливалась, судно то взмывало вверх, то обрушивалось на воду с грохотом, сотрясавшим громадный корпус. Лужицы блевотины хлюпали по углам, стекали в лестничный колодец и ресторан, где мы с Генри вяло пощипывали сухие круассаны, наблюдая за тем, как кофе, расплескиваясь, капает на замызганный пол. За соседним столиком расположилась женщина с тремя детьми, младшего, еще младенца, она безуспешно пыталась накормить грудью. Двое других, большеглазые мальчик и девочка лет двух-трех, похоже, близнецы, уже успели перепачкаться джемом и горячим шоколадом и теперь внимательно, с полной серьезностью, смотрели на кукурузные хлопья, которые мать поставила перед ними и которые, рассыпавшись по столу, падали ей на колени. Младенец заливался плачем, а женщина отчаянно силилась сделать два дела: удержать соскальзывающий поднос с завтраком и направить расплывшийся, величиной с блюдце, сосок в разинутый рот ребенка. Капли молока смешивались с соплями и слезами младенца и текли по сморщенному красному личику. Мать подавила всхлип, и близнецы тут же, как по команде, заныли, уронив головы на разоренный пластиковый стол.