Алекс Престон - Кровоточащий город

Что-то жестокое и злое пробудилось во мне в ту ночь. Едва войдя, я наорал на официанта, потребовав найти нам столик в VIP-зале, куда мы поднялись по узкой лестнице позади бара. Три гречанки прошли с нами и тихонько сели, глядя на все большими темными глазами. Я распорядился подать шампанского, представил всем Генри, разбил, доказывая что-то, бокал и, потеряв нить мысли, тяжело свалился на стул.

К столику подходили и другие девочки, некоторые из них оставались, и мы с Энцо и Яннисом несколько раз отлучались в туалет — нюхнуть кокаина, имевшего резкий, металлический привкус. Генри сидел с гречанками и молча наблюдал за нами. Точнее, за мной. Я не видел в его глазах презрения — только печаль и сожаление. И каждый раз, когда я, пытаясь произвести впечатление, заказывал еще шампанского или сигары «Ромео и Джульетта» для всей компании — так что в конце концов наш столик напоминал укрытую туманом вершину, — Генри отодвигался чуть дальше. Когда я, взяв за подбородок одну из гречанок, смачно поцеловал ее в губы, он извинился перед ней. Потом они поднялись и спустились на какое-то время в бар, а когда вернулись, Генри посмотрел на меня с нескрываемой жалостью. Пытаясь кому-то что-то доказать, я оставил на столе открытый бумажник с пачкой двадцаток, но Генри сделал вид, что ничего не заметил, и я украдкой убрал бумажник в карман. Генри тихо разговаривал с одной из гречанок, не принимал участия в наших спорах и не выходил танцевать.

Помню, однажды, на первом году в университете, я пригласил в Эдинбург школьного друга из Уэртинга. Звали его Колин Харрис, и он был одним из немногих, с чьим мнением я считался. Колин играл на гитаре в школьной команде, пробовал писать песни в стиле Ника Дрэйка и показывал их мне поздними вечерами, так что родители стучали в стену. После экзаменов мы вместе махнули на три недели во Францию; погрузились на паром в Ньюхейвене, сели на велосипеды и доехали до самого Бона. Денег было мало, и уходили они в основном на вино, ночевали мы в палатке, в чистом поле или у реки, просыпаясь по утрам, когда солнце уже жарило вовсю, купались, а потом разворачивали карту и планировали, куда отправиться дальше. Спокойный, умный, рассудительный, Колин был отличным спутником.

Я встретил его на вокзале. В Эдинбург он приехал ночным поездом и из вагона вышел усталый и растерянный. Колесико чемодана сломалось, и Колину пришлось тащить его за собой. На нем была поношенная футболка и джинсы, тесноватые и со слишком высокой талией, и я даже смутился, представив, как он встретится с Веро, Генри и другими моими друзьями, обществом которых я уже дорожил. Мы провели день в пабе — выпивали, развлекались игрой в дартс, — но промежутки между выпивкой и игрой заполняли с трудом. Колин поступил в университет Брайтона с желанием изучать музыку, но ушел уже через три недели: строгие рамки курса исключали всякую креативность. Теперь он гастролировал с прежней группой, выступая в убогих пабах захолустных городишек.

Вечером мы пошли обедать в «Рикс», и Колин совсем потерялся в толпе моих новых друзей, щеголявших в дизайнерских солнцезащитных очках, выставлявших напоказ огромные часы и наперебой рассказывавших о сафари в Национальном парке Крюгера и дайвинге на Бали. Генри и Веро пытались расшевелить его, но Колин отмалчивался, а если и отвечал на их расспросы, то односложно, вино заказал самое дешевое, а когда увидел счет, даже слегка вскинулся. Я только что получил студенческий заем и расплатился за него, после чего он немного приободрился, но все равно держался принужденно и определенно чувствовал себя не в своей тарелке среди незнакомых людей с чудными акцентами и продвинутыми взглядами. Все отправились в «Йо! Билоу», но Колин только зевал да потягивался. Потом мы с Веро вышли на танцпол и уже оторвались по полной да еще сбегали пару раз в туалет заправиться спидами, которые Генри купил у какого-то парня на Нортумберленд-роуд. Когда я вернулся, Колина уже не было.

Мы нашли его на лестнице, когда вернулись по ночному холодку к себе, потные и разгоряченные. Он сидел, завернувшись в старый свитер, и дрожал. Я отвел Колина в свою комнату, показал ему ванную и маленький холодильник, где доживали свой срок молоко и йогурт, торопливо пожелал спокойной ночи и поспешил в комнату Веро, в теплую гавань ее бедер. Проснувшись, я обнаружил, что Колин уже ушел. На столе, возле «Над пропастью во ржи», которую Колин читал всю ночь, — на обложке остались следы от большого пальца — лежала записка.