Алекс Престон - Кровоточащий город

Оказалось, что время в Эдинбурге не прошло совсем уж без пользы. Я мог легко и совершенно искренне говорить о театре, литературе или недавнем спектакле в Королевской академии искусств. Приходившие в офис управляющие директора всегда останавливались у моего стола и спрашивали, видел ли я Пинтера в Национальном, читал ли кого-то из номинантов на «Букера» и кто, по моему мнению, станет победителем. Я скармливал им то, чего они алкали, и презирал себя за это. Возможно, некоторые даже записывали потом мои комментарии, чтобы ввернуть их за обедом на вечеринке где-нибудь в Ноттинг-Хилле, куда пригласят какого-нибудь фотографа с женой-актрисой — ради того лишь, чтобы испытать мимолетный восторг от причащения к их гламурной артистической нищете.

По пути к пабу на Албермарл-стрит, где мы договорились встретиться с Генри, я заметил тучу, растянувшуюся поперек неба, словно оторванное птичье крыло. Генри сидел у окна. За то время, что мы не виделись, он заметно изменился: пополнел, волосы на висках поредели и отступили, еще больше обнажив белую ширь лба. Он отхлебнул пива, заметил меня и, улыбнувшись, робко поднял руку. Я заказал в баре «Гиннесс» и сел напротив Генри. Вместо столиков тут стояли перевернутые пивные бочки, пепельницу заменяла желтовато-белая раковина гребешка, музыкальный автомат играл «Jealous Guy» Джона Леннона; все вместе создавало смутно-сентиментальную атмосферу. Я посмотрел на старого друга, на лежавший у его ног потертый рюкзак «бергхауз», залепленный стикерами дальних стран.

— Как ты, Чарли? Выглядишь хорошо. Повзрослел. Как же странно так подолгу тебя не видеть… А что Веро? Готовится стать идеальной буржуазной домохозяйкой? Пустить корни и ежевечерне стряпать poule au pot для дражайшего Марка? Я… Откровенно говоря, я настроен довольно скептически. Наша Веро — боец, и так быстро соскочить с колесницы вряд ли получится. Вообще-то, мне многое надо тебе сказать. Так что бери пиво и начнем сначала.

И случилось чудо: воспоминания прошлого оказались прекраснее его самого. Все было так, словно мы и не покидали тот наш дом на Мюнстер-роуд, словно и не уезжали из Эдинбурга. Было покойно и весело, и разговор шел так, как редко бывает даже у близких друзей: я расспрашивал Генри вовсе не для того, чтобы потом самому ответить на свои вопросы, а потому что действительно хотел услышать его мнение. И он попал в то же настроение — говорил с тем же мягким юмором, подтрунивал надо мной. Мы постепенно напивались, а небо за окном растворялось в сумерках, в пабе зажгли свет, пепельница-раковина переполнилась окурками, и над ней взвихрялся пепел, когда кто-то открывал дверь.

— Помнишь, как мы пили целое воскресенье и свалились где-то в шесть, совсем убитые? Сейчас силы не те. Уж и не знаю, как у нас тогда все получалось. Были ли мы счастливы? Я вспоминаю то время как счастливое, но иногда было жутко. Ты не мог найти работу. И я бывал совершенно разобранный. О чем думал? Даже не знаю.

К тому времени, когда на столе появились начос, мы слегка расчувствовались и принялись вытаскивать длинные полоски сыра и втягивать их в рот. Пепельницу сменили, соседние столики освобождались и снова заполнялись, а мы никак не могли наговориться.

— Знаешь, Генри, мне даже думать не хочется о том бедолаге, каким я тогда был. Помню, что днем уходил куда-то, даже если никаких собеседований и не назначал, и просто бродил по городу, чтобы не оставаться дома. Иногда сидел где-нибудь в парке в Челси, смотрел на дома с коваными балкончиками и буквально кипел от злости — как же все несправедливо устроено. Но… Да, да. Мы были счастливы. Вы двое рядом. Когда приходил домой, я всегда чувствовал, что ничего по-настоящему ужасного случиться не может, пока вы со мной.

Генри встал, потянулся и направился к туалетам, но задержался на секунду у бильярдного стола и улыбнулся одному из игроков, который посторонился, давая ему пройти. Снаружи уже совсем стемнело. На противоположной стороне улицы, у освещенной витрины, спорила о чем-то парочка. Парень ходил туда-сюда по тротуару, но, отойдя от своей спутницы, каждый раз возвращался, чтобы сказать ей что-то и снова отойти, пнув заодно столбик ограждения. Девушка держалась очень спокойно, и только нижняя губа у нее то и дело начинала подрагивать. Я почему-то решил, что она-то и не права. В злости ее приятеля присутствовала нотка унижения, а нервозность, вспышки гнева и сжатые кулаки выдавали главное: он уже понял, что потерял ее. Вернувшись в очередной раз, он крикнул что-то ей в лицо и даже вскинул руку, готовый ударить. Я привстал, собираясь уже выскочить и вмешаться, но тут он сломался. Руки бессильно упали, лицо раскисло, плечи задрожали. Девушка — глаза ее оставались сухими и ясными — обняла его и прижала к себе. Рыдания понемногу стихли, и они рука об руку побрели прочь — в теплую неизведанность ночи.