Альбер Коэн - Любовь властелина

— Но, дорогая, — сказала мадам Дэм, которая сочла, что Эммелина несколько перегибает палку, — тут не за что просить прощения!

Бесстрашная в своем горе, мадам Вентрадур продолжала стоять на своем и, пока месье Дэм рассматривал холодеющий суп, еще раз попросила прощения, ведь она никак, никак не может обойтись без молитвы перед едой! Лишиться Его святой милости, ни за что! О, простите, простите! Всхлипывая и содрогаясь, она впилась в руку совершенно обалдевшего маленького старичка, закрыла глаза и предалась агонии.

— Ох, мне плохо, простите, мои английские соли, ик, пожалуйста, соли в ридикюле в вестибюле, флакон на столике, ик, ик, флакончик, столик, простите меня, столик, флакончик.

В должной мере навестибюлившись, наридикюлившись и нафлаконившись, а затем и вынюхав целиком маленький зеленый флакон солей, она возвратилась к жизни и одарила улыбкой ангела, оправившегося от тяжкого недуга, месье Дэма, который мрачно созерцал суп. (А вот мне интересно, неузели Богу угодно, стобы я весьно ел холодную еду из-за их молитв.) Из вежливости мадам Дэм предложила дражайшей Эммелине прочитать молитву. Мадам Вентрадур, еще слабым и надтреснутым от пережитого волнения голосом сказала, чтобы Антуанетта не беспокоилась, она уступает ей эту великую радость, и уверила, что вполне могла бы обойтись без молитвы. Каждый раз, когда эта особа уверяла, что вполне могла бы что-то сделать, понимать следовало наоборот. В данном случае она надеялась, что мадам Дэм возвернет ей любезность и попросит прочесть молитву именно ее. Однако дражайшая Антуанетта не настаивала, потому что дражайшая Эммелина известна была своими бесконечными молитвами, можно даже сказать, проповедями, в которых она пережевывала все дела и делишки за день, сопровождая свою речь вздохами и прочими слащавыми звуками. Она нацелила крупный острый нос на крем из проросшей пшеницы и прикрыла глаза. Мадам Вентрадур тоже, в свою очередь, занырнула в мистические глубины, месье Дэм схватился обеими руками за голову, чтобы сосредоточиться, поскольку ему далеко не всегда удавалось получать удовольствие от этих долгих словопрений с Богом. (Ну, в воскресенье, это понятно, мне дазе нравится, но три раза в день, это уз слиском!) Он сосредоточился, бедненький, подавляя в себе сильнейшее желание почесать в затылке, сосредоточился, но не мог помешать себе поглядывать через раздвинутые пальцы на суп, который уже не дымился и стал скорей всего едва теплым. (И потом, разрази меня гром, я соверсенно уверен, сто Бог и так нами занимается, без того стобы мы Его об этом непрерывно просили, и вообсе он все знает, так засем зе к нему приставать со своими объяснениями?)

Мадам Дэм, которая чувствовала себя как на экзамене перед лицом профессионала, выдала первосортную молитву, с таким жаром, что ее мясная фрикаделька моталась вверх-вниз. По истечении двух минут месье Дэм украдкой погрузил указательный палец в суп, чтоб проверить его температуру. Мадам Вентрадур тоже нервничала, сама того не сознавая. Эта старая ханжа, которая заводила для всех молитву на полчаса, всегда находила молитвы других слишком длинными. Когда мадам Дэм доносила до сведения Всевышнего тяготы и трудности, выпавшие на долю Джульетт Скорпем, мадам Вентрадур, вся такая, как всегда, импульсивная, испустила негромкий трагический крик и схватилась за сердце. Какой ужас! У нашей дорогой Джульетты трудности! А она-то ничего не знает об этом!

— Ах, простите, дорогая, простите, продолжайте.

Она закрыла глаза, попыталась внимательно слушать, но одна мысль сверлила ее мозг: как бы не забыть спросить, что же за трудности у Джульетты. Наконец ей удалось прогнать это пустое беспокойство, она поплотнее закрыла глаза и попыталась вслушаться в то, что говорила молящаяся. Она не могла все же помешать себе подумать, что формулировки-то у Антуанетты довольно однообразные. В ее молитвах не было того, что так любила мадам Вентрадур: импровизации, игры, изюминки. Ее пресыщенный вкус уже не удовлетворяли вкусовые качества обычных молитв, необходимы были приправы и пряности. Так, например, она каждые пять лет приобретала новую Библию, чтобы не лишать себя удовольствия подчеркивать снова и снова полюбившиеся строки, воинственно тряся головой. В глубине души, надо признать, вся эта каждодневная религия слегка раздражала мадам Вентрадур, хотя она сама этого и не сознавала. И поэтому она изыскивала — в первой ли проповеди молодого пастора, во фразе ли черного евангелиста, в речи ли индийского принца, обращенного в христианство, — какую-нибудь такую дополнительную красочку, необычный оттенок, который убедил бы ее, что религия действительно интересна.