Альбер Коэн - Любовь властелина

Вновь причесавшись и почистившись щеткой, он лихо сдвинул шляпу набок. Оценил шикарное ощущение ухода с работы в два сорок пять — в то время как лишенные миссий, прикованные к своим местам рабы уныло вздыхают над своими досье! Он бросил последний взгляд на стол. Провалиться на этом месте: британский меморандум!

— Ты из меня все соки выжмешь, — сказал он ему.

Что же делать? Тоже отправить его Ле Гандеку на комментарий? Ну, это уж, пожалуй, слишком круто, он так наживет себе врага. А что, опять садиться, торчать в помещении и глотать страницу за страницей, сотни страниц, когда на улице такая погода? Даже не дав себе труда присесть, он склонился над досье и написал на листке черновика: «Господин ван Вриес! Я с живым интересом прочел этот важнейший документ. Он целиком и полностью отражает ситуацию в Палестине. Соответственно, мне кажется, он может быть в целом и в частности одобрен перманентной Мандатной комиссией. А.Д.»

Грязно ругнувшись, он беспечно бросил папку с британским меморандумом в ящик для почты на выход и ушел — свободный человек, с толстой тростью под мышкой, обремененный дипломатической миссией, важный, совершенно счастливый, социально защищенный, облеченный властью и не ведающий, что умрет.

Ариадна открыла дверь и впустила в салон старуху Вентрадур — жирненькую, губки бантиком, нос крючком, мертвые глаза, — которая сразу же устремилась к своей дорогой Антуанетте, обняла ее и расцеловала, затем вяло пожала руку месье Дэму и крепко — молодому Адриану, которого она находила весьма представительным. Усевшись, она поправила свой корсаж, украшенный камеями и укрепленный пластинками из китового уса, отдышалась, извинилась за опоздание и рассказала о нескольких ужасных происшествиях, из-за которых весь день пошел кувырком.

Сначала часы ни с того ни с сего утром остановились, ровно в десять минут десятого, а это означало, что ей нужно пользоваться запасными часами, к которым она не привыкла. А потом ее дорогая Жанна Реплат, она всегда приходит по пятницам ровно в одиннадцать, потому что, перед тем как сесть за стол, они привыкли совершать совместную религиозную медитацию, как минимум на полчаса, и вот, представьте, первый раз в жизни ее дорогая Жанна опоздала, ох, не по своей вовсе вине, но тем не менее ужасно опоздала, она пришла в двенадцать десять, а это означало, что они начнут медитацию только в четверть первого, и она может длиться не больше десяти минут, и, поскольку она была голодна, она вконец запуталась и не могла сосредоточиться. И потом, естественно, вместо того чтобы сесть за стол в полдень, как положено, они сели в половине первого, если быть точным, в двенадцать двадцать восемь, что очень плохо отразилось на запеченном в духовке картофеле: он стал жестким и сухим. Короче говоря, вместо того чтобы отправиться совершать сиесту в час, как обычно, она смогла сделать это только в час тридцать пять, и это ее окончательно сбило с толку, все как бы встало с ног на голову, она совершенно растерялась, и все ее расписание полетело кувырком. Не говоря уже о том, что ее постоянный булочник не прислал ее любимые хрустящие булки, которые обычно поставляет ей по вторникам и пятницам, и она вынуждена была послать за ними в ближайшую булочную, а там какие — то странные булки, она к таким не привыкла. И тогда, чтобы выяснить, что стряслось, она после обеда сама пошла к тому булочнику, его не было дома, а мадемуазель, которая за него осталась, не смогла ей предоставить сколько-нибудь внятных объяснений, и пришлось ждать возвращения патрона. И только когда он вернулся, все стало понятно — виновата тут новая работница, иностранка, такая француженка с накрашенными губами, которой в ее присутствии была задана вполне заслуженная взбучка.

— Антуанетта, вы и вправду простите меня, что я опоздала?

— Да нет, Эммелина, погодите, вы вовсе не опоздали.

— Ладно, ладно, дорогая, я же знаю. Я пришла без двадцати пять, а обещала прийти в четыре. Я не сдержала слово, и мне теперь очень стыдно. Но вы знаете, у меня сейчас малышка-горничная из Берна — так вот уж она мне показала!

Послушать мадам Вентрадур, так создавалось впечатление, что ее окружали слуги-карлики; все горничные, которые когда-либо у нее работали, квалифицировались как «малышки». С тех пор, как мадам Дэм познакомилась с ней на курсах кройки и шитья, у мадам Вентрадур были последовательно малышка-испаночка, малышка-итальяночка, малышка из Во, малышка из Арго и, самая ужасная из всех, малышка из Берна, которая явилась причиной ее опоздания. Закончив рассказ о ее преступлениях, она достала из сумки флакон с английской солью и вдохнула. Ох, эти слуги сведут ее с ума!