Ефим Сорокин - Милостыня от неправды

Как-то раз после очередного бесполезного визита в епархиальное управление я зашел к Мафусалу.

— Если ты уж к службе так прикипел, что без нее не можешь, — с искренним расположением сказал он, — может, имеет смысл обратится к Твердому Знаку?

— К Твердому Знаку? — не понял я.

— Да, к сыну хранителя… Кажется, он как-то связан с катакомбниками-сифитами. Его, кстати, тоже подтравливали.

Мы обедали вдвоем. Я угощался на серебряном блюде и немного смущался своих рук, в морщинки которых въелась металлическая пыль. Смущала меня и изысканная сервировка стола. Было заметно, что Мафусал обедал на серебре не без гордоватого удовольствия.

— Серебро очищает пищу и продлевает время нашей жизни.

— Я не слышал, что Твердый Знак связан с катакомбниками, — честно признался я. — И есть ли они?

— Не думай, что там что-то такое… Мой отец Енох не передал мне священного служения. Я, естественно, ничего не мог передать своему сыну Ламеху, твоему отцу, а он — тебе. Но в некоторых сифитских родах эта преемственность не прервалась, и они в годы тиранства, когда богослужение было запрещено, служили тайно. Может быть, и сейчас служат. Но вот беда! Они не берут тех, кто служил у епископа.

— Не берут? Значит, я был прав! Значит, деньги на восстановление сифитских храмов поступают только тогда, когда пройдут через ритуалы каинитов!

Мафусал с досады бросил в суп серебряную ложку.

— Да упертые просто!.. Дальше носа своего ничего не видят и видеть не хотят!..

— Как-то нехорошо ты говоришь, дед!

— Извини, — недовольный своей несдержанностью, сказал Мафусал. — Но я искренне не понимаю, почему я должен преклоняться перед какими-то катакомбниками? Я лично никакой любви к ним не испытываю! А ты относишься к ним с благоговением только по тому, что у тебя нет возможности заняться настоящим делом. Вот тебя и тянет на всякого рода катакомбы! А вот наладится все, успокоится, и поймешь, что серьезные сифиты, интересующиеся не только верой отцов, но и наукой, никакой любви к катакомбникам не испытывают… Пока у тебя и Ноемы… пока Господь не дает вам детей, а детки пойдут, ты по-другому начнешь думать, — сказал Мафусал голосом житейской мудрости, а я тут многое пережил после его слов: и виноватым себя почувствовал, и каким-то недоделанным по сравнению с другими и уже казалось, что впаду в тихое отчаяние от того, что дед почувствовал мою неуверенность и плохо скрывает свою радость. — Я поговорю с хранителем, и ты встретишься с Твердым Знаком, — примеряюще сказал Мафусал. — Он, возможно, про тебя слышал. И ради Бога, не распускай свой язык! Ты уже не мальчишка и должен понимать, что не обо всем можно говорить вслух.

Однажды по пути из епархиального управления на железнодорожную станцию, будто возвращаясь в мечтательное юношеское благополучие, я представлял себе встречу с епископом. Я уже сворачивал к станции, как промельком увидел епископскую карету. И сердце мое радостно замерло, когда цокот копыт повернул вслед за мной. Карета, запряженная ангелами, обогнала меня и остановилась чуть впереди. Дверца приглашающе открылась, и маленький юркий возница, спрыгнув с козел, разложил передо мною лесенку. Нутро кареты пахло ладаном. Я взял у епископа благословение и поцеловал большую белую руку, пахнущую квасным хлебом. Епископ велел вознице купить на рынке фруктов.

— Фруктов дома в избытке, — сделавшись ночеобразным, вяло прекословил возница. Прогулка до рынка его не вдохновляла.

— Купи побольше бананов! — строго и раздраженно укорил возницу епископ. Тот долго выискивал под сиденьем котомку.

— Быстрее! — совсем сердито процедил епископ, и возница поспешая удалился. — На старости лет бананы полюбил, — сказал епископ, унимая раздражение. — Эх, Ной-Ной!.. — И ласково: — Небольшого ума ты человек… — И тут в полутьме кареты я заметил на коленях епископа ларчик. Епископ открыл крышку. — Ной… Ной… — Я зачарованно смотрел на блестящую серебристую материю. Без сомнения, это была епископская грамота. Но я не знал, что написано на ней золотыми буквами. Но желал, что бы там было благословение на служение. Но почему епископ показывает мне ее не в храме, а здесь, на улице, в полутьме кареты, прогнав возницу? Я волновался и от волнения осторожно улыбался. Слава Богу, в полутьме кареты никто не мог увидеть моей неуместной улыбки. Я уже не сомневался, что епископ хочет вручить мне матерчатую грамоту, разрешающую служение. А он вдруг сказал:

— Меня скоро… я скоро умру… Прилетят ангелы: время, скажут, душа, выходи! — И потом долго молчал. — Официально я тебя вернуть не могу. Будешь служить катакомбно, но только после моей смерти, — будешь служить?