Ефим Сорокин - Милостыня от неправды

— Как бы от противного, — произнес Тувалкаин, продолжая сосредоточенно разглядывать рисунок. — Скульптурная композиция как бы не отрицает потопа, но как бы говорит…

— …о жестокости сифитского Бога, — закончил Иагу и горячо кивнул.

Тувалкаин скрепил папирусы бечевкой и написал: «Да будет исполнено». И спросил, передавая папирус:

— Кстати, как поживает этот отшельник? Чем дышит?

— Да тем же, чем и все! Дух времени, что ли… Пытается создать человека!

— Из чего же вознамерился создать человека скульптор Нир?

— Из красной глины.

— Как это делали боги, создавая Адама?

— Возможно.

— Человек Нира огромен?

— Нет, возраст десятилетнего мальчика.

— И?

— Он пытается оживить его.

— Оживить кусок глины? Каким образом?

— Он пишет на лбу у глиняного изваяния магическое слово.

— И что же это за слово?

— Это слово «жизнь».

— В камне Нир гораздо умнее. — Тувалкаин ожидал, что Иагу поддакнет ему улыбкой, но Иагу сказал:

— Но глиняное изваяние Нира растет.

— Может, оно еще и говорит?

— Нет, оно молчит, но и Адам у богов поначалу молчал.

— Как имя доглядчика? Ему можно доверять? Он, случайно, не курит зелий?

— Имя его — Иагу. Я своими глазами, господин, видел, как глиняный человечек вырос до размеров взрослого мужчины. Правда, на моих же глазах он треснул и разлетелся на куски.

— А почему ты следишь за Ниром?

— Он встречался с Твердым Знаком, который занимается генетическими исследованиями на чечевице. Он из сифитов… Сын пытается воплотить в жизнь идеи отца.

— О чем же беседовали Нир и Твердый Знак?

— Они спорили… Твердый Знак доказывал Ниру, что искусственные люди смогут приобрести человечность, только познав любовь.

— А Нир?

— Нир смеялся! Он смотрит на искусственного человека как на помощника в трудных работах, в местах, где возможности человека недостаточны. А Твердый Знак, похоже, верит, что когда-нибудь сможет воскресить Сифа, Авеля и Адама.

— Про возвращение в рай Твердый Знак ничего не говорил?

— Нет! Ему, мне кажется, и на земле живется неплохо.

— Весьма странная для сифитов философия. Вы не проверяли, нет ли у них в роду матери-каинитянки?

— Я проверял — нет! Наверное, культуры сифитов и каинитов переплетаются и без нашего участия.

— Твердый Знак — это наша победа, Иагу! — со спокойным удовлетворением проговорил Тувалкаин.

— И еще, господин! Только не подумайте, что я без вашего ведома следил за вашим братом Иавулом-музыкантом. Сведения приходили из косвенных источников. Ваш брат Иавул-музыкант — очень закрытый человек. Наша жесткая жизнь заставила его спрятаться в самого себя. А мы (Иагу чуть было не сказал: «не используем его талант»)… а мы не помогаем в должной степени развернуться его гению. Между тем, его философские мысли…

— Его философские мысли? — удивленно переспросил Тувалкаин.

— Слова Иавула-музыканта не могут не заинтересовать. Он не оформляет свою философию тем или иным привычным для нас образом. Он даже подчеркивает ее бесформенную исключительность. Ведь музыка не имеет формы! Мы оцениваем дерево по плодам и листьям — Иавул судит о нем по мелодии, которую оно испускает. Иавул слышит его! Он слышит каждого человека! И что ценно для нашего общего дела, Иавул через музыку хочет объединить всех людей в гармоничное стадо. И при этом как о будущей данности говорит о времени, когда посвященные станут слушать особую музыку на своих закрытых собраниях.

— Странно, почему он никогда не заговаривал об этом со мной.

— Ну, наверное, эта музыка еще не написана. И еще не понятно, кого Иавул считает посвященными. Но сейчас — не об этом. Иавул-музыкант не раз говорил о мелодиях, исходящих от городских скульптур Нира. Они красивы, как и статуи, но в них доминирует мелодия неудовлетворенности. Это мелодия самого Нира. Он сожалеет, что не может оживить своих каменных ангелов. Однажды Нир предложил Иавулу вдохнуть жизнь в глиняного истукана с помощью музыки.

— И?

— Иавул-музыкант отказался.

— Почему?

— Я не знаю, господин.

Вопреки надежде Суесловец появился на пастбище.

День выдался солнечным. Мы жарко протопили нашу пещеру, даже дверь пришлось приоткрыть. На снегу от редкого забора лежали синие тени, а неотесанные столбы золотились корой, как живые сосны. Голые кусты с невзрачными, будто обугленными ветками вдруг ожили, когда появилось солнце, и будто изнутри засияли яркой желтизной. От печки влажно пахло непросохшими шерстяными носками. Звуки далеко разносились в заснеженной тишине, и, услышав шум, мы выскочили из пещеры. В ущелье заехала повозка, потом другая, третья… На первой восседал неугомонный Суесловец. Он широко жестикулировал и что-то объяснял сидящему рядом человеку.