Ефим Сорокин - Милостыня от неправды

— Этот инструмент я смастерил в то же самое время, когда мой брат Тувалкаин выковал меч, которым убили Каина. Об этом мече, который прервал жизнь, — ну, может, не совсем достойного, но человека, — об этом мече написаны папирусы, их изучают в школах. О моем маленьком чуде никому ничего неизвестно. Поначалу меня это обижало, но потом я стал мудрее. Тебе будет не вполне понятно то, о чем я говорю, но все чудесные вещи, которые привел в жизнь своим гением Тувалкаин, не имеют в своей гамме семи нот… Как давно это было! Будто в какой-то другой жизни и с другим человеком. Я срезал тростник для дудочки, а он оказался ущербным. Должно быть, его прогрыз какой-то усердный жучок. Но я пригубил трубочку, и она издала необычные утробные звуки. Когда я закрывал дырочки пальцами, звуки менялись. Тогда это открытие поразило меня… Я не спросил, как зовут тебя, юноша.

— Ной.

— Ной? Странно, мне казалось, что люди с таким именем не должны бояться зверей… — Голос Иавула без всякой причины поменялся. — Нам надо идти, а то мы не доберемся к опушке и до рассвета.

— Поверьте, я не хочу, чтобы этот мир погиб в водах потопа, — на ходу сказал я.

— Ну, это у вас от молодости. С годами такая благость проходит. Но я — совсем не об этом. Я хотел спросить, не было ли тебе каких-нибудь откровений?

— Нет!.. Правда, я вижу сны, но сифиты…

— Сифиты верят не всем снам! — останавливаясь, сказал Иавул. — И все же я прошу вас рассказать хотя бы один из них.

— Эти сны отличаются от обыкновенных снов отсутствием уверенности в пробуждении. Я (по прихоти сна исполненный годами) сижу у открытого люка ковчега и очищаю одежду свою от нечистот. Моя жена и мои дети со своими женами стоят у края ковчега и смотрят вниз на утихомирившуюся воду. По прихоти сна я могу видеть их глазами. Затопленный город медленно уплывает от нас. Если бы ни его удаление, можно подумать, что ковчег неподвижен. Над ним кружат выпущенные птицы. Солнце просушило бревна дерева гофер, и на них обильно выступила смола. Они прямо-таки испускают смолянистые испарения. Я робко спрашиваю себя: неужели нет того мира, в котором я прожил пять раз по сто лет. И не могу понять, сожалею ли я об этом. Но вот в мои мысли пробираются возня и шум из утробы ковчега. Я слышу душераздирающий крик: «Нас тянет в воронку!» Страх едва не останавливает биение сердца, но по прихоти сна я вспоминаю о книге Еноха и только с ней связываю спасение. Я снова пробираюсь в центр ковчега, где меня ждет спасительная книга. Сыновья мои спешно задраивают люк. Я лезу по ревущим и блеющим животным на идущий от книги свет, излучаемый алмазами на ее золотом окладе. Ковчег накренился. Нас засасывает в воронку. Я замираю перед книгой. Алмаз сияет ярче, мерцают обременяющие его жемчужины. Моя трепетная рука — уже на уголке оклада. И свет от жемчужин красного цвета уже просвечивает мои пальцы. Животные притихли. Алмаз сияет ярче, внутри его будто заблестело вращающееся веретено. И сон отлетает, унося с собой воды потопа…

— Ты слышишь музыку, Ной? Не когда кто-нибудь ее исполняет, а — музыку окружающего мира.

— Нет, не слышу.

— Жаль, очень жаль! — проговорил Иавул и продолжил путь. — Мне казалось, что Ной, тот самый Ной, который спасется в водах потопа (если он, конечно, будет), должен слышать не только музыку небес, но и музыку допотопного мира, иначе придется предположить, что суду воды подлежит и музыка, и ее не будет у обновленного человечества. А что это за человечество, у которого не будет музыки? Музыка — самое большое чудо в мире, более того, много более, — источник всяких чудес! Стоит ли тогда… Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Я стараюсь понять вас.

— Есть музыка этого, допотопного мира. Слышал, как запел лес, после того, как я заставил замолчать его музыкальным бивнем? Слышишь, как поет лес сейчас? Так может петь только допотопный лес. Звуки послепотопного мира станут беднее и бледнее. Поверь мне! Хотя люди пророческим словам верят неохотно. Когда вернешься домой, послушай, как поют скалы. Ветер ударяет в них и издает звук, которого не будет после потопа, ибо и ветров таких не будет. Лес не будет так величественно шуметь — все измельчает! И человек измельчает. В каждом человеке, Ной, есть своя музыка, музыка его жизни. Я слышу и твою мелодию. Ты человек обыкновенной жизни, но музыка твоя очень мощная. Она как бы и не твоя, хотя исходит она из твоего сердца. Это музыка другого мира, который вы, сифиты, называете пакибытием. Но в тебе живет и только твоя мелодия. Она в гармонии с мелодией, исходящей из твоего сердца. Моя беда в том, что моя мелодия сложна, но во мне нет гармонии с мелодией, исходящей из сердца. Но вот загадка! Я не хочу, чтобы моя личная мелодия упрощалась за счет гармонии с небесами. Мне не понятно, зачем небеса хотят сделать меня примитивнее. Впрочем, что это я так пекусь о нашем допотопном мире? Сам я уже давно в нем не живу. Я живу в музыке, слушаю и созерцаю ее как бы изнутри ее самой.