Ефим Сорокин - Милостыня от неправды

Когда мы осматривали пещеру, в которой спасался Енох, молодая спутница, деловито насупившись, говорила, не умолкая:

— Все предметы, которые хранятся здесь, хотя и принадлежат миру падшему, но все равно как бы просвечены верой Еноха. — И она дотрагивалась до всякой вещицы и призывала дотрагиваться и меня. Ее голос отражался от свода пещеры и, казалось, говорят камни: — Подпитывайтесь, подпитывайтесь… — А пожилая красивая женщина казнила свою спутницу презрительным взглядом.

Во дворе при добром вечернем солнце молодой священник заливал воском горлышки глиняных кувшинов с освященной водой из Енохова источника. Возница ставил кувшины на повозку. Когда мы проходили мимо, возница отдавал священнику монеты. Стали ругаться из-за денег.

Неподалеку был постоялый двор с дешевым ночлегом.

Когда я уже разместился и вышел в коридор, чтобы о чем-то попросить прислугу, у дверей своей кельи меня встретила пожилая красивая женщина, упала к моим ногам и слезно умоляла войти. Я был смущен и вошел в ее келью. Но женщина вдруг развеселилась, обнажилась и стала делать всякие мерзостные движения. От нее трудно было оторвать взгляд. Недобрая страсть уже потревожила мою душу. Женщина уже торжествующе посматривала на меня, а я, растерянный и смущенный ее разнузданным дыханием, уже считал наше соитие неминучим, и, наверное, скверная обольстительница добилась бы своего, но тут я заметил на ее плече сине-красную наколку жрицы с именем внутри: Ноема. Это меня отрезвило. Я вспомнил о своей Ноеме. Но не только наколка позволила мне устоять против бесовского ухищрения. На теле женщины белел, похожий на острый обглоданный рыбий хребет, шрам. От пупка до позвоночника. И я подумал, что для нее вынимали из живого человека почку. Я оттолкнул обольстительницу, высвободил свое дыхание и вышел невредимым. Она заклинала меня криком, но я читал молитвы и не слышал ее слов. Но я еще долго не мог избавиться от тайной любодейственной страсти: разнузданно танцующая блудница являлась тонким воспоминанием. Или мелькнет в толпе женщина, отдаленно похожая на бесстыдную обольстительницу, и я вспомню, как призывала она меня к беззаконному сожительству. Или услышу смех, отдаленно похожий на смех бесстыдной обольстительницы, и перенесу всю память свою во время, когда был призываем к бесстыдному сожительству. А однажды увидел на столе в придорожной трапезной обглоданный рыбий скелет, похожий на шрам бесстыдной обольстительницы, и подвергся душевному смущению, вспомнив, как призывала она меня к беззаконному сожительству…

Рано утром, еще при полной луне, меня разбудил топот копыт. Я глянул в окно и увидел карету, запряженную ангелами. Услышал торопливые женские шаги мимо моей двери. Рассвело еще слабо, но я узнал свою вчерашнюю обольстительницу. Она была одета по-городскому. Ее спутница тоже была одета по-городскому, но узоры на ее головной накидке не блестели серебром. Уже из кареты вчерашняя обольстительница глянула в мое окно. Я отпрянул, но не отступил. К карете подошел священник и подал в окошко кувшины. Белые кони, понюхав дорогу, тронули. Священник попробовал монету на зуб.

Утром я обнаружил, что у меня украли пергамент Иавала-скотовода. Священник, к которому я обратился, строго спросил:

— Кто украл?

— Если бы я знал — кто, я бы к вам не обращался!

Я не стал покупать у священника воду. Неприятное ощущение от торговли на святом месте оттенялось сожалением об украденном пергаменте.

Ноема-жрица, сестра Тувалкаина, читая пергамент в карете, покусывала свои плотоядные губы и присвистывала, не замечая, что служанка с оторопью посматривает на нее.

«Тувалкаин вызвал к себе Иагу и сказал, не глядя в глаза жрецу:

— Сможешь ли вывести клеймо с плеча двойника Ламеха-каинита?

Иагу удивленно посмотрел на господина, но не его слова удивили жреца, а голос, которым они были сказаны. Иагу показалось, что чужой голос живет в теле Тувалкаина. Жрец глубоко кивнул. И внимательно посмотрел на господина, ожидая разъяснений, но разъяснений не последовало.

— А чтобы его не спутали с настоящим Ламехом-каинитом, на теле его должно быть выжжено клеймо, будто двойник — он.

«Если я вас правильно понял, отныне двойником будет настоящий Ламех-каинит, ваш отец?» — хотел спросить Иагу, но не решился. Он все еще ждал разъяснений, но разъяснений не последовало.

Ламеха-каинита усыпили вином, и на его лопатке было выжжено клеймо, а сам Ламех был заточен в лечебницу как двойник, возомнивший себя настоящим Ламехом. Он буйствовал. Его посадили в клетку. Его изнуряла властная сила уныния. Иагу понимал Тувалкаина. Тот избавлял человечество от тирана.