Ефим Сорокин - Милостыня от неправды

— Нет, это был уже не отец! Это был его двойник! Это что-нибудь меняет?.. Я не спрашиваю, Ноема, как ты догадалась, но я хочу, чтобы ты спросила, кто мне подсказал такой ход, — не своим голосом сказал Тувалкаин и посмотрел на сестру так, точно хотел сделать из нее мишень для издевательства.

— Я задаю тебе вопрос: кто тебе подсказал такой ход? — ласково глядя на брата, спросила Ноема-жрица и холодно рассмеялась.

— Отвечаю! Твоя похоть! Ты подкупила двоих жрецов Иагу, и они клеймили твоего мужа Ксанта, который потерял мужскую силу. Ты выдала двойника за Ксанта, но Иагу случайно увидел клеймо на плече лже-Ксанта, с которым ты жила как с мужем, и заподозрил своих жрецов. Я был поражен твоим поступком!.. А подкупленных тобою подручных Иагу зарубил Ламех…

— Лже-Ламех, — уточнила Ноема и осторожно спросила: — А у меня тоже есть двойник?

— Да, — сказал Тувалкаин чужим голосом, а Ноема-жрица испытала ни с чем не сравнимое удовольствие, точно она отделилась от самой себя.

— И она молода? — спросила Ноема-жрица и неожиданно легко засмеялась.

— Да.

— Я боюсь, что с ней спит какой-нибудь жрец! Убей ее! — потребовала Ноема-жрица, лицо ее исказила гримаса ненависти, но чужой голос оставался веселым, легким и ласковым.

— Ты с ума сошла! Ее органы тебе еще пригодятся.

— Ты, Ту, додумался до страшных вещей! Они открывают в нас столько гадости…

— Ну, гадости в себе мы можем открыть и без науки, а человеческое познание не остановить! Со временем операции по пересадке органов будем делать и простолюдинам, и массовое человеческое сознание оправдает нашу сегодняшнюю дерзость…»

«Совсем обнаглел», — подумала Ноема-жрица про Иавала-скотовода, но услышала свой голос и испугалась, потому что ее плотоядные губы оставались сомкнутыми. Она хотела крикнуть вознице: «Разворачивай ангелов! Мы едем в новый город!» — но звук точно застрял в гортани. Тут Ноема-жрица услышала свист, и ужас объял ее, ибо она догадалась, что свистит она сама, свистит с широко открытым ртом. А служанка в испуге забилась в угол кареты.

Я шел в сгущающейся тьме и запоздало упрекал себя в нерасторопности. Каждый лесной шорох казался мне если не опасным, то подозрительным. Падающая на плечо шишка пугала до полусмерти. В темноте стало еще страшнее. Под ногами верещала звериная мелочь. Желтые глаза из кустов заставляли цепенеть от ужаса, ибо в этом лесу обитали звери, которые никакого страха перед людьми не испытывали. Я оборачивался на каждый тревожный звук и вскоре завертелся на месте, когда булга невидимых зверей стала доноситься отовсюду. Животные, не знающие приручения, незримо грудились вокруг меня. И вдруг я услышал человеческий голос:

— Кто ты? — вполне хладнокровно спросили меня.

Я растерялся, но страх свой спрятал.

— Я — человек.

— Вижу, что не ангел. — Говорящий зажег факел, и огонь осветил черноволосого, косматого, широкоплечего, низкорослого человека с нетерпеливым взглядом.

— Я шел от Енохова источника к железной дороге, хотел сократить путь и заблудился, — скороговоркой пролепетал я, — и буду вам признателен, если вы мне поможете выбраться из леса.

— Заблудился ты основательно! — Незнакомец посмотрел на кого-то невидимого рядом, точно ожидая от него решения, помолчал, точно прислушиваясь к неясному ответу и велел следовать за ним. Я поспешил за провожатым.

— В пещере, где жил Енох, есть музыка небес, — неожиданно произнес мой спутник, — но сейчас вряд ли ее кто слышит. Там, кажется, больше заняты продажей воды. А когда слушаешь музыку этой пещеры, хочется встать на колени.

— Я, кажется, догадываюсь, кто вы… Вы — Иавул-музыкант?

— Надо же, кто-то еще знает обо мне, — не без удовлетворения на ходу сказал Иавул другим голосом. И я сразу запутался, какой голос его, а какой для него чужой. — У меня здесь неподалеку небольшая пещера. Я иногда уединяюсь в ней. Здесь я пишу музыку. Город стал невыносимо шумным. Кузнецы лупят молотками по железкам. Когда их храмы были под землей, никто не слышал звуков наковален. Тувалкаин свой культ сам же и рассакрализовал. Впрочем, теперь он занят другим, а его кузнецы гремят молотками на каждом углу. Как прикажете писать музыку? Колесницы опять же грохочут по мощеным мостовым. Впору самому прятаться в древние храмы, но подземелья меня всегда угнетали. Хочется выше, выше, в бесконечную вышину, поближе к вечности. А в подземных храмах чувствуешь себя так, будто еще не проклюнулся на белый свет. В городе можно писать только гимны! И еще изобретать свистки для стрел, которыми отпугивают животных… Немного передохнем! — Иавул воткнул факел в расщелину между камней, вынул из-за пазухи черную свирель из бивня выравнителя, и, размяв губы, заиграл. Он дул в бивень и закрывал пальцами дырочки. При этом лицо музыканта надулось и стало безобразным. Но никаких звуков не издавалось. А в лесу вдруг стало тихо. Иавул отнял губы от музыкального бивня, и заросли музыки вдруг заполнили темноту леса. Лицо Иавула разгладилось.