Олег Суворов - Красотки кабаре

– В самом деле? – рассеянно переспросила она. – Признаться, я его плохо помню.

– Это тот самый комиссар, который очень мучился оттого, что после некой выходки пражских студентов у него перестали расти усы и бакенбарды, – улыбаясь, напомнил Вульф. – Но самое удивительное состояло в том, что после его возвращения в Прагу и то и другое начало произрастать с удвоенной силой, так что я видел комиссара обросшим наподобие незабвенного императора Франца Иосифа…

И тут Вульф осекся, взглянув в окно ресторана, за которым виднелись прогуливающиеся по верхней палубе пассажиры. Один из них, в серой шляпе, сером макинтоше и с тростью в руках, показался ему удивительно знакомым.

– Что с вами? – первой полюбопытствовала Берта.

– Простите, – Вульф виновато оглянулся на обеих спутниц, – но мне надо ненадолго отлучиться. Если я не ошибся, то вас ждет еще одна, не менее удивительная история.

– Возвращайтесь скорей, господин Вульф, – весело подмигнула ему Берта.

– Постараюсь. – И Вульф с неожиданной для самого себя нежностью посмотрел в милые девичьи глазки.

Выйдя из ресторана, Сергей Николаевич свернул на прогулочную палубу и вскоре догнал человека в сером макинтоше.

– И вы здесь, комиссар? Какими судьбами? Вот уж воистину, стоит мне вспомнить о вас, как вы немедленно материализуетесь. Легки на помине!

В отличие от Вульфа, комиссар не выглядел слишком удивленным. Он переложил трость в левую руку, церемонно приподнял шляпу и усмехнулся. Усы и старомодные бакенбарды у него действительно были пышными, но вот голова заметно полысела и поседела. Впрочем, в его возрасте – а Вондрачеку уже было около семидесяти лет – это являлось вполне естественным.

– Здравствуйте, господин Вульф. Я заметил вас в обществе фрау Лукач и какой-то молодой фрейлейн, когда прогуливался мимо ресторана, но не решился мешать вашей беседе. Как поживаете?

– Как поживаю? – переспросил Сергей Николаевич и удивленно пожал плечами. – Вы задаете странный вопрос, комиссар, не слишком-то уместный на эмигрантском пароходе.

– Большинство пассажиров которого – евреи, спасающиеся от нацистских концлагерей.

– В самом деле? Я не обратил внимания. Но, в любом случае, что здесь делаете вы?

– Я тоже эмигрант, – признался Вондрачек. – После прошлогодней оккупации моей страны у меня возникли конфликты с нацистскими властями. Скажу больше – я помог знакомой еврейской семье покинуть Чехословакию, после чего мгновенно оказался под подозрением. Кроме того, у меня были некоторые опасения насчет того, что один наш общий венский знакомый может ненароком вспомнить обо мне. В этом случае я бы не миновал газовой камеры.

– А, вы имеете в виду Гитлера?

– Совершенно верно. Кто бы мог подумать, что тот жалкий художник, который малевал открытки по две кроны за штуку, теперь будет угрожать всему миру! И именно от него мы все бежим на другой конец света!

– Меня тоже не раз мучила эта мысль, – со вздохом признался Вульф.

Они медленно прохаживались вдоль поручней, изредка поглядывая на далекий горизонт. Неподвижное темно-серое небо, постоянно меняющееся, покрытое крупной рябью, темно-серое море – и абсолютная пустота, словно вернулись времена Великого потопа и теперь во всем мире нет ничего, кроме парохода «Бретань» и его пассажиров.

– Обратите внимание, – первым заговорил Вульф, – вид гигантского пустого пространства неизбежно вселяет уныние и тревожные мистические ожидания.

– Мистические? – переспросил комиссар, думая о чем-то своем. – Мистические… Какая чушь вся эта мистика, все эти тайные масонские общества. И какими детскими забавами предстают эти сборища перед открыто действующими политическими партиями. Я имею в виду вашу ВКП(б) и немецкую НСДАП.

– Я с вами согласен, но почему вы назвали большевистскую партию моей? Я был выслан представителями этой партии из собственной страны, так что мое отношение к ней…

– Да, разумеется, извините. Кстати, а как поживает ваш приятель Руднев? Кажется, в свое время он был одним из связных Ленина?

– Вы и о нем помните? – удивился Вульф. – Честно сказать, в России мы виделись с ним всего один раз, да и то случайно. После своей высылки я узнавал о его судьбе из большевистских газет, случайно попадавших мне в руки. Впрочем, эта судьба незавидна. Сначала он преданно служил новому режиму, занимая какой-то пост в Госплане. Потом его «вычистили» – ну, вы понимаете смысл этого большевистского термина, – и он стал зарабатывать на жизнь переводами. А в прошлом году промелькнуло официальное сообщение о том, что он, в ряду других советских деятелей, был расстрелян как враг народа.