Олег Суворов - Красотки кабаре

– Какой ужас! – Берта с таким сочувствием посмотрела на Вульфа, что он усмехнулся:

– При первом знакомстве с ними я подумал то же самое. Так вот, эти милые персонажи вели себя максимально хамски и оскорбительно, хотя видели меня первый раз в жизни. Я вдруг задумался над этим и обнаружил причину – они наслаждались своей властью надо мной! Но что им давало право считать себя более высшими существами, чем я? Ведь не только же возможность безнаказанно оскорблять… Им вбили в голову, что они служат высшей ценности – всеобщему счастью, как это называют сами комиссары, – поэтому-то они умнее, выше и достойнее меня, который не признает столь благородной цели и отказывается ей служить. Насколько же это проще, чем утверждать свое превосходство над другими людьми умом, добродетелями или талантами! Кстати, ради этой самой цели меня вполне следовало бы расстрелять! Тот юноша сказал об этом так просто и добродушно, словно речь шла не о лишении жизни, а о легкой укоризне. И это тоже вполне понятно – что такое жизнь конкретного человека перед лицом «всеобщего счастья»!

– И что было дальше?

– А дальше нам всем были предъявлены самые бредовые обвинения. Со мной в камере сидели профессор математики Селиванов, профессор медицины Дунаев и философ Лосский. Селиванова обвинили в том.что он преподавал инженерам математику «буржуазным» способом. Оказывается, в своих лекциях он не только излагал математические формулы, необходимые для практической деятельности, но и давал их обоснование. Последнее большевики посчитали излишним. Обвинение Дунаева было не менее нелепым – он, дескать, утверждал, что туберкулез является следствием скверного питания и плохих условий жизни, а потому поражает в основном малоимущие, «пролетарские» слои населения. Это было воспринято как проповедь классового неравенства, преимущества одних классов над другими. Самыми разумными оказались обвинения Лосского – оказывается, он не верил в то, что пролетарская революция открывает путь к свободе. Кстати говоря, никто из нас в это не верил.

– А в чем обвиняли вас? – Мать и дочь слушали Вульфа одинаково внимательно и вопросы задавали по очереди.

– В том, что в своих лекциях я слишком много времени уделял Гейне-лирику, забывая упомянуть о том, что он великий революционный поэт. Этот самый юноша-следователь, оказывается, даже читал мое эссе о Гейне, которое в свое время было опубликовано в петербургском журнале «Аполлон». Именно он-то и стал автором сего обвинительного бреда. Кстати сказать, я действительно считаю революционные стихи Гейне самым слабым моментом его творчества.

Через неделю меня перевели из здания ЧК в тюрьму на Шпалерной улице. За это время большевистское правительство успело обратиться к Германии с просьбой дать нам всем въездные визы. Немецкий канцлер Вирт ответил довольно остроумно: он заявил, что Германия – это не Сибирь и ссылать в нее русских граждан нельзя, однако если русские интеллигенты сами обратятся с просьбой предоставить им визы, то правительство Германии охотно окажет им гостеприимство.

Часть нашей группы – те, кому стукнуло уже пятьдесят лет и больше, были освобождены для того, чтобы хлопотать за всех остальных. Мне было всего тридцать три года, так что я продолжал содержаться в тюрьме, болея от последствий контузии и ужасного питания. А кормили нас черным хлебом и похлебкой из селедочных хвостов и голов. Пока шли все эти хлопоты, в Петербург прибыла московская партия высылаемых интеллигентов, среди которых был и знаменитый философ Бердяев. Наконец, вечером пятнадцатого ноября, после трех месяцев тюремного заключения, нас привезли на пристань за Николаевским мостом и посадили на немецкий пароход. Утром, в последний раз бросив взгляд на прекрасный силуэт Исаакиевского собора, мы отплыли в Штеттин.

Поскольку сначала нас сопровождала команда чекистов, мы чувствовали себя очень настороженно, не веря в близость долгожданной свободы. И только когда мы проплывали мимо Кронштадта, чекисты сели в лодку и уплыли. Впрочем, угнетенное состояние не оставляло многих из нас еще некоторое время. Даже живя за границей, мы по-прежнему остерегались вслух выражать свои мысли и постоянно чего-то боялись.

Моя дальнейшая судьба не столь драматична. Находясь в Берлине, я получил известие о том, что чехословацкое правительство выделило определенную сумму на поддержку интеллигентов, высланных из России. Я переехал в Прагу и несколько лет преподавал там в Русском университете. Затем мне удалось получить вид на жительство во Франции… Кстати, – Вульф обратился к Эмилии, – пока я жил в Праге, то несколько раз встречался с нашим общим знакомым – комиссаром Вондрачеком. Оказывается, после развала Австро-Венгерской империи он вернулся на родину и стал комиссаром пражской полиции.