Аурел Михале - Тревожные ночи

Внизу, в котельной, Ион Букура расколол на дрова дверь и зажег костер. Ангелаке заложил окошко двумя мешками с песком, а Винтилэ с Чиобану принялись делить консервы, пакеты с галетами и сухарями, пачки сигарет. Из второго узла Бурада выбрал себе сапоги и шинель. Я тоже вытащил из кучи шинель и постелил ее около стены рядом с трубами, к которым снова привязал ефрейтора. Я сделал ему знак сесть на шинель. Тут я заметил мрачный взгляд его скрытых под бровями серых глаз. Он смотрел так, что мне стало как-то не по себе; в этом взгляде можно было прочесть и признательность, и отчаяние, и надежду. Однако при свете костра можно было заметить, как в глазах его нет-нет да и мелькнет стальным холодным отблеском ненависть и страх перед расплатой. «Боится, как бы мы его не пристукнули», — подумал я и сочувственно похлопал его по плечу.

— Брось, не беспокойся, мы не думаем тебя убивать…

Ефрейтор испуганно метнул на меня взгляд, но увидев, что я улыбаюсь, тоже улыбнулся, показав большие белые зубы. «Выхоленный парень»! — подумал я, взглянув на его зубы и широкие мясистые скулы. Спросив разрешение у Бурады, я открыл коробку мясных консервов и, как ребенка, стал кормить пленного. Потом отлил в стаканчик от фляжки немного воды из котелка со снегом и дал ему попить. Однако на свертывание ему цигарки у меня не хватило терпения. Мне самому так хотелось есть, что от голода даже голова закружилась. Я сунул ему в рот сигарету, взятую у него же. Черт его знает, вроде сердце у меня по нему болело. «Никто же на войну по доброй воле не идет! Его Гитлер послал, как и нас послал на восток Антонеску!» Потом я зажег ему сигарету и сказал:

— Больше у нас ничего нет, ефрейтор!

— Эй, Добрица, какого черта ты с ним возишься! — сердито воскликнул Ангелаке.

— Да ведь и он человеческая душа, господин сержант! — мягко ответил я.

Ангелаке зло выругался и глубоко вогнал штык в консервную банку, которую держал в руке.

— Человеческая душа! — пробурчал насмешливо он. — Собачья, а не человеческая!.. Собачья, Добрица, понял?.. В собак их Гитлер превратил… Может, ты забыл, чего мы натерпелись?

— Где там, забыл! — проговорил я, разогревая консервную банку на костре, а сам подумал: «Чего хочет Ангелаке от этого бедняги?»

— Если бы забыл, — добавил я сердито, — меня бы не было здесь!

— Брось, — стараясь успокоить меня, проговорил Ангелаке, — все равно этой ночью я ему пущу пулю в лоб!

Я замолчал, отодвинулся в сторону и начал есть. Ангелаке так ненавидел немцев, что был готов тут же застрелить ефрейтора. Меня встревожили его слова. Еда застревала у меня в горле. Думаю, что на это обратил внимание и Бурада; он приказал выбрать мне сапоги, шинель и сменить наверху Василе Цупу.

С высоты второго этажа мне было видно, что происходит за зданиями на Венгерской улице. Бесконечное, как лес, нагромождение стен еще больше сгустило темноту, опустившуюся на землю. Приходили вечерние часы города, когда эхо дневных боев только что стихло, а ночные бои еще не начались. То тут, то там нет-нет да и замерцает огонек, неожиданно взлетит и вспыхнет мертвенным светом ракета. Пронизывая темноту, как светлячки, пролетят бело-зеленые, голубые трассирующие пули. Где-то справа, в районе расположения советских войск, от залпа батарей «катюш» яркими снопами пламени осветилась ночь, вдалеке приглушенно ухала артиллерия. Это советская артиллерия обстреливала мосты через Дунай, по которым ночью немцы подбрасывали подкрепления и боеприпасы. Далеко-далеко, может быть на самом краю города, по ту сторону реки громадным пламенем горел целый городской квартал. «Скоро, — подумал я, — весь Будапешт превратится в сплошные руины и пепел… в громадную кучу кирпича, мусора и обрушившихся стен… Развалины и пепел устилают пройденные нами дороги в Дебрецене и Сольноке…» В те дни я никак не мог понять, почему венгры до сих пор не порвали союз с немцами. Почему только они одни остались верными союзниками Гитлера? Страна их покрылась пожарищами. На дорогах — толпы калек, вдов и сирот. Война все сметала на своем пути, опустошала, приносила голод, нищету, страдания и тысячи новых напрасных жертв… Если бы они подняли оружие против Гитлера, мы бы мигом дошли до Вены, прямо к границам Германии!

Мне стало горько за судьбу венгров. «Дорого же нам обошлось сумасбродство Гитлера», — думал я. Теперь я начал понимать и оправдывать Ангелаке. Вот почему он так смертельно ненавидел немцев, вот почему напомнил мне о бегстве с Дона… Я и Ангелаке спаслись из окружения только потому, что были ранены. В ту ночь, когда пришла весть, что фронт развалился, мы и другие раненые, которые были в состоянии двигаться, уговорили шофера санитарной машины бежать из госпиталя. Но в первый же день к вечеру нас остановили немцы. Они с пистолетами и гранатами в руках преградили путь грузовику. Шофера и тех, кто был с ним в кабине, пристрелили. Нас выбросили на снег, на обочину дороги… Мы спаслись только чудом. На рассвете мимо проезжали два грузовика с нашими солдатами. Они смилостивились и взяли нас с собой.