Аурел Михале - Тревожные ночи

В темноте вспыхнула другая ракета. Я притаился в воде, высунув наружу лишь голову и руки. Надо мной с воем скрестилось несколько пулеметных очередей. Тогда и со стороны наших засвистела мина, которая взорвалась на позициях немцев, выбросив короткий сноп искр.

Потом снова наступила тишина и темнота.

От ледяной воды, в которой я сидел, я окоченел; холод хватал за самое сердце, зубы непроизвольно выбивали дробь. Я осторожно, без шума, поднялся. Вода доходила до груди… «Не так уж плохо, — подумал я. — Не настолько мелко, чтобы можно было лечь, но и не настолько глубоко, чтобы нельзя было идти!» Прежде чем двинуться дальше, я еще раз посмотрел на труп Стэникэ. «Стэникэ, браток! Они все равно не уйдут. Они мне дорого заплатят за тебя!» — поклялся я.

Медленно и бесшумно, с большим трудом я стал продвигаться дальше. Мне приходилось прокладывать себе дорогу среди льдин и корней камыша. Но не успел я добраться до берега, как неожиданно в темноте застрекотал пулемет. Сначала я услышал сухой треск — это пули срезали стебли слева от меня, потом почувствовал на левом плече что-то теплое и мокрое. Я снова погрузился по самое горло в воду. Левую руку пронзила острая боль. Рука, постепенно ослабевая, беспомощно опустилась. Винтовка медленно выскользнула из нее и упала на дно. Я взял связку гранат в зубы, снял шинель, которая стесняла мои движения. Ждать нельзя было ни секунды, и я снова двинулся к берегу… Теперь я был уже довольно близко от немцев — в каких-нибудь пятидесяти шагах от берега виднелся дзот. Позади него, сбившись в кучу, стояли немцы и курили, прикрывая сигареты ладонью.

Вблизи самого берега я почувствовал, что теряю силы. Боль в плече стала сильнее, словно к раздробленной кости прикасались раскаленным железом, и я боялся, что вот-вот потеряю сознание. Но заросли поредели, и идти стало легче… да и дзот был недалеко. Даже ощущение холода куда-то исчезло — сердце мое разгоняло по всему телу не кровь, а какой-то внутренний жар. Так шаг за шагом, по-кошачьи я потихоньку приближался к немцам. Шаг… еще шаг… еще один…

Потом я снова остановился — я был не в состоянии сдвинуться с места от усталости. Левая рука совсем онемела. Сзади опять скрестилось несколько пулеметных очередей. Я погрузился в воду по самый рот и увидел, что пулемет немцев бьет из развалин. «Хорошо еще, что не стреляют из дзота!» — подумал я. В темноте у его дверей уже не вспыхивали огоньки. «Надо туда бросить гранаты, — решил я. — Внутри у них боеприпасы, и все взлетит на воздух».

Я двинулся к дзоту. Однако тут опять затрещали пулеметы; казалось, они строчили где-то сзади меня… Над тем местом, где был убит Стэникэ, засветилась новая ракета. Я погрузился в воду с головой. Когда надо было вздохнуть, я высовывал наружу один лишь нос. На берегу я увидел силуэты немцев: они сгрудились у входа в дзот. «Ага, накурились досыта!» Эх, если бы мне удалось сделать еще каких-нибудь семь-восемь шагов, — подумал я, — тогда можно было бы бросить гранаты!» Мне вспомнилось, что в детстве я мог пройти под водой десять и даже пятнадцать шагов. Я несколько раз глубоко вздохнул, погрузился на дно и стал ползти на четвереньках к берегу, пока не почувствовал, что у меня от напряжения разламываются виски. Так я очутился примерно в двадцати шагах от берега; схватив зубами за предохранительную чеку гранаты, я с силой рванул ее и бросил связку прямо в середину стоявших в дверях дзота немцев.

Потом я почувствовал, как земля закачалась и кипящая вода с ревом откатилась от берега. Какое-то мгновение мне казалось, что я поплыл по воздуху. Когда же подо мной вновь оказалась земля, я машинально пополз…

На рассвете мои боевые товарищи нашли меня на развалинах дзота. Левая рука моя посинела, плечо все было в крови. По-настоящему я очнулся лишь в полевом лазарете, обессиленный, с перевязанной грудью и ампутированной рукой…

К вечеру немцы в четвертый раз пошли в атаку. Группы наших солдат по семь — восемь человек выскочили из еще уцелевших на Венгерской улице двух зданий. Упав на мостовую, они поползли, сгребая грудью тонкий слой только что выпавшего снега. Ураганный огонь вражеских пулеметов и минометов не ослабевал. Под его прикрытием немцы крались между грудами битого кирпича и мусора. Окна двух зданий, в которых были установлены десятки пулеметов и мелкокалиберных автоматических пушек, окутались дымом. Иногда он становился настолько густым, что немцы прекращали стрельбу. Для того чтобы увидеть наш дом, они вынуждены были ждать, когда дым рассеется.