Аурел Михале - Тревожные ночи

Однако не успели мы проползти нескольких шагов, как по роте вдруг, точно град, хлестнули пулеметные очереди. Мы не могли двигаться ни вперед ни назад. Огонь немцев прижал нас ко льду. Младший лейтенант замертво упал между мной и Стэникэ; несколько человек было убито в камышах. Через какое-нибудь мгновение ударили немецкие минометы. И тут началось такое… Лед вздыбился фонтанами воды и грязи вместе с осколками. Те, кто не был сражен пулями, тонули в бурлящей воде. Началась паника — каждый думал лишь о том, как бы ему не утонуть. Я и Стэникэ по ломающемуся льду пробежали через камыши линию разрывов и оказались впереди, ближе к немцам, в то время как наша рота, понеся большие потери, поползла назад, в заросли прибрежного камыша.

Так безрезультатно окончилась и эта атака.

Вскоре на раскинувшуюся вокруг степь опустилась ночная темнота. Огневые всплески взрывов утихли, и на обеих позициях наступила тишина.

Мы со Стэникэ лежали в камышах. С наступлением ночи мороз усилился. Мы промокли до костей и дрожали как в лихорадке. Вокруг нас, по ту сторону озера, на всем протяжении белого льда, на развалинах усадьбы и на немецких укреплениях — всюду стояла тишина, глубокая, мрачная, могильная тишина. На стеклянном холодном небе мерцало множество далеких звезд. Ни единого признака жизни ни у немцев, ни у наших. Лишь время от времени слышалось, как от мороза потрескивает лед. Потом подул холодный ветер, острый, пронизывающий. Запорошил легкий снежок, покрывший все вокруг тонким белым слоем.

— Пропадем мы здесь, Ионикэ! — тихо произнес Стэникэ.

Я молчал, стараясь ни о чем не думать.

— Ионикэ, не слышишь, что ли? — упорно продолжал Стэникэ. — Что будем делать?

— Лежать.

— До каких же пор?

— Пока не придут наши.

— Откуда, к дьяволу, им прийти? — вырвалось у Стэникэ.

Я не ответил. Установилось долгое молчание. Я повернулся к Стэникэ, и в темноте он показался мне еще более желтым и худым, чем был на самом деле. Он дрожал, может быть, и от холода, а может, от страха. Из-под обстрела Стэникэ выскочил без шапки. Он поднял воротник шинели, но его голову продолжал обдувать ветер. Мне стало жаль его, я снял с себя шарф и, точно бинтом, обвязал им голову Стэникэ. По всему было видно, что долго он не вынесет такого холода. Через некоторое время Стэникэ снова заговорил:

— У меня живот замерз, слышишь?!

— А, иди ты к черту, — обозлился я. — Молчи!

— Болит… точно лед в желудке…

— Перевернись на спину!

Вместе с ним перевернулся на спину и я. Над нами склонились шелестящие от ветра камыши. Ночь была мрачная, безлунная.

В темноте заискрилась выпущенная немцами очередь зеленоватых трассирующих пуль.

От порыва ветра закачался, тихо потрескивая листьями, камыш.

— Ионикэ! — в ужасе вздрогнул Стэникэ.

— Что с тобой?

— Кто-то идет, — прошептал он, прижавшись ко мне.

— Тебе показалось…

— Нет, послушай!

— Эх, ну и трус же ты! — рассердился я. — Баба… Тряпка!

Стэникэ замолчал. Он еще теснее прижался ко мне и затаил дыхание. Наступившая тишина вызывала и во мне холодную дрожь. Тогда мы переползли в более густые заросли, где ветер дул не так сильно. Лед там был покрыт поваленным камышом, мягким и теплым, точно одеяло. Мы растянулись на нем лицом вверх. Уж не знаю, какого дьявола вздумал ворочаться этот Стэникэ и как это у него получилось, но тростник под ним вдруг громко хрустнул, словно кто из ружья выпалил. В то же мгновение над нами взлетела пущенная немцами ракета. Ослепленный ею, Стэникэ застыл и с силой сжал мою руку. Видно, от страха он потерял голос. Его испуг передался и мне. Я подождал, пока погаснет ракета, и сердито обернулся к Стэникэ:

— Так и знай, уйду от тебя!

— Куда?

— Куда глаза глядят, лишь бы от тебя отделаться.

— Не уходи, Ионикэ! — не выпуская моей руки, умолял он. — Не уходи, иначе — конец мне здесь!

Мне стало жаль его, и я, забыв свою злость, рассмеялся:

— Ну и трусишка же ты! Здесь, между позициями, лучше, чем где бы то ни было. Не стреляют ни немцы, ни наши… Самое большее, если где-нибудь вверху ракета пролетит.

Слова мои, кажется, успокоили Стэникэ. Немцы умолкли, молчали и наши. Ночная темнота и одиночество стали ощущаться еще сильнее. Ветер принес из венгерской степи мелкий сухой снежок. Мороз крепчал, однако на камышовом ложе нам было тепло. Взбудораженные дневными тревогами, мы постепенно успокаивались. Даже потянуло на сон, но мы понимали, что если заснем в холодных объятиях мороза, то наш сон может перейти в вечный. Было уже за полночь; теперь нам нечего было опасаться немцев, и мы начали разговаривать вполголоса.