Игорь Акимов - Дот

Сейчас покурить бы…

Был бы он не такой дурак, засунул бы остатки табака не в тумбочку, а в карман… Как мало нужно человеку для счастья!..

Темнело быстро, как всегда в эту пору. Мучила жажда. Поскольку немцы уходить не собирались, нужно было узнать, где они поставили часовых. Ромка медленно встал, и только теперь понял, откуда шел запах, который беспокоил его все время, пока он сидел.

В нескольких метрах от него, сразу за ленинской комнатой, где прежде был вестибюль, в полу зиял огромный пролом. Прямое попадание тяжелой мины. Внизу была котельная, сейчас заваленная грудой мусора. А поверх мусора лежали тела пограничников. Почти все они обгорели, и Ромка поначалу решил, что это последствия пожара. Тел было много. Видимо, немцы стащили их сюда со всей заставы. Входные двери валялись в стороне, рама обгорела до кладки. Немцы могли сбрасывать тела почти от входа.

Но потом Ромка увидал еще один труп. Он лежал в ленинской комнате возле оконного проема, рядом валялась его винтовка. Он лежал на спине, у него обгорели голова и руки, обгорели прежде, чем он погиб. А погиб он оттого, что его пристрелили в упор: прислонили дуло к груди — и пробили сердце. Но он не видел своих врагов, не видел ничего, катался по полу от боли, должно быть — кричал, а к нему подошли, что-то ткнулось в грудь — и конец. Теперь ясно: ребята обгорели не в пожаре. Их выжигали огнеметами. Осторожно ступая босыми ногами, Ромка пробрался к пролому, чтобы посмотреть, нет ли там живых. Живых не было. Они и не могли там быть: немцы добивали раненых, это сразу видно…

Ромка возвратился назад, подобрал винтовку, дослал патрон, чтобы можно было сразу стрелять, снял с убитого ремень с патронташем, примерил на себя. Было чуть свободно. Ромка стал прилаживать, передвинул бляху, и тут увидал на внутренней стороне ремня крупные буквы чернильным карандашом: «Эдуард П.»

Ромка сел рядом с телом. Сидел и смотрел прямо перед собой. Вот так повернулось, думал он, с такого, значит, боку…

Карманы у Эдьки Постникова не были вывернуты, как у тех, кто лежал в провале. Ромка достал его заскорузлый от крови комсомольский билет и положил в карман вместе со своим. Была еще записная книжка, фотография девчонки и какие-то бумажки. Разберусь потом… Ромка переложил их к себе: представится возможность — перешлю матери. Поколебался — и стащил с ноги Постникова левый ботинок. Примерил. Великоват, а все же лучше, чем босиком. Нашел свой правый ботинок, натянул, — и спустя полчаса уже пробирался через лес.

Прежде всего он направился к роднику. На это у него ушло вдвое больше времени, чем он предполагал, поскольку по пути едва не напоролся на немцев: только он собрался перейти большую поляну, на которой чахли изнуренные безводьем ряды картошки, как в стороне из-под деревьев вышли двое, — и побрели наискосок, отсвечивая касками; и навстречу им такой же патруль. Значит, там остановилось какое-то подразделение. Стерегутся. Хотя, говорят, орднунг у них в крови… Дальше Ромка пробирался осторожней, и когда, наконец, напился и набрал во флягу воды, была уже полночь.

Вода взбодрила, но буквально несколько минут спустя наступила реакция. Ромку неодолимо потянуло в сон. Только сейчас, когда он оказался в относительной безопасности, заявило о себе перенапряжение, в котором он находился уже почти сутки.

Ромка не стал упрямиться. Но завалиться под деревом рискованно: столько немцев вокруг — ни за грош попадешься. Другое дело — захорониться наверху, в ветвях, но пока найдешь подходящую развилку да сплетешь из веток настил…

И тут он вспомнил о триангуляционной вышке.

Это решение было вполне в Ромкином вкусе. Парадоксальность он ценил превыше всего. Кому придет в голову искать на самом видном месте? Ромка был там однажды. Площадка два на два, правда, не огороженная, зато лежащего человека (а он не лошадь, чтобы спать стоя) ни одна сволочь снизу не заметит.

Вышка была неподалеку. Ромка спал на ходу, пока брел к ней. Потом пришлось проснуться, чтобы, стоя на первой промежуточной площадке, выломать из пазов лестницу и сбросить ее на землю. От усилия сон рассеялся, однако это не огорчило. Плохой бы он был солдат, если б его пугали такие трудности. Он взобрался по остальным двум лестницам на самый верх, стянул ботинки, положил под голову винтовку и брезентовый пояс с патронташем — и его не стало.

Его разбудил оглушительный рев.

Солнце поднялось уже высоко; сухо пламенел, наливаясь зноем, очередной день; а вокруг вышки, на одной высоте с Ромкой, медленно кружил немецкий самолет…