Игорь Акимов - Дот

Немец брал верх. Он это понял. Это же понял и Ромка. Он стоял, скорчившись от спазма в животе, на верхней площадке. Как он очутился здесь — Ромка не помнил. Держать равновесие было трудно — площадка уходила из-под ног. Земля колебалась перед глазами, словно крылья огромной птицы, легкие горели и горло было забито песком; сердце силилось вырваться из груди — и не могло. Ромка представил себя со стороны, понял, как он жалок, и сказал себе: хватит. И выпрямился посреди изорванной, изрешеченной пулями площадки. Открыл флягу; спокойно сделал несколько глотков. По сторонам (знаменитый из литературы последний взгляд на прекрасность покидаемого мира) не глядел, потому что там не на что было глядеть, там ничего не было, потому что во всем мире (и во всей жизни) остались только двое: он — и этот немец. Опять все просто. Значит — истинно.

Самолетик мчался прямо на него, а Ромка ждал, внушая рукам: расслабьтесь, расслабьтесь, — чтобы не дрожали, если ему так повезет, что он сможет выстрелить. Он уже не прикидывал, сколько остается до самолета и что сейчас немец собирается сделать, когда начнет стрелять. Решил: не сойду. Даже если он врежется в меня — не шелохнусь. Пусть врежется, пусть хоть сотню пуль в меня выпустит — пусть!.. А вот если не убьет — уж тогда я постараюсь не промазать.

Ромка расслабился настолько, что даже отрешился, и несколько мгновений выпали из его сознания, а потом его встряхнуло удивление: отчего немец не стреляет? Немец был уже рядом — вот-вот врежется — и не стрелял…

Опять рокочущий смерч пронесся над площадкой, но Ромка повернулся боком, уперся — и выдержал воздушный удар. С выстрелом он все же замешкался. Выстрелил не столько для дела, сколько для разрядки. Он испытал разочарование и новый приступ злости: ведь немец издевался над ним. Ты у меня доиграешься, пробормотал Ромка, стараясь понять, что означает новый маневр летчика: тот сбросил скорость и как-то совсем иначе, без прежнего напора, пошел по кругу… потом высунулся из кабины и погрозил кулаком.

Ромку озарило: так ведь у него патроны кончились!.. Ну да! — патронов нет или пулемет заклинило — один хрен. Он иссяк, и теперь даже дураку ясно, что без пулемета он ничто. Ничто!

Ромка засмеялся и пальнул не целясь в сторону самолета. В эти мгновения — торжествуя победу — он как-то забыл, что немца надо убить. Его выстрел был точкой, салютом, ударом кулаком по столу: моя взяла! Он видел: и немец это признает, и не шарахается от выстрела, потому что уже понял: в безоружного этот парень не станет стрелять.

— Ну что ж ты, паскуда! — заорал Ромка. — Не можешь стрелять — и сразу скис? — Он опять пальнул не целясь. — Но ведь ты на машине, гаденыш!.. Давай! налетай! дави!..

Летчик опять высунулся, зачем-то показал пальцем вниз, отдал честь и полетел прочь.

После того, как ему отдали честь, Ромка уже не мог стрелять, а жаль. Ведь выстрелить — это все равно, что выпустить пар, а сейчас это было Ромке во как необходимо. Эмоции переполняли его, тело требовало освободительного движения, и Ромка метался по площадке, что-то радостно кричал и грозил винтовкой, и все глядел, как самолетик, теряя материальность, тает на востоке. Когда самолет исчез, Ромка перевел дух, обтер мокрое лицо полой гимнастерки, и только теперь вспомнил, как летчик показывал пальцем вниз. Что он имел в виду?..

Ромка подошел к краю площадки.

Почти у подножия вышки, на тропинке, желтевшей тонкой строчкой среди июньских трав, стоял мотоцикл с пулеметом в коляске. Трое немецких солдат давились от смеха, не желая выдавать своего присутствия. Но теперь им не было смысла таиться — и дружный хохот ударил Ромку прямо в сердце.

Он отскочил на середину площадки, нагнулся к патронташу, сунул в него пальцы… Пусто. Выдернул из магазина обойму — пустая. Отдернул затвор — вот он, единственный его патрон…

Немцы поняли, что происходит, но это не испортило им настроения. Ствол пулемета поднялся вверх, а тот, что сидел за спиной водителя, в каске, но без френча, в лиловой майке, неторопливо слез с седла, отошел в сторону и повел стволом автомата.

— Давай спускайся! — Немец показал и рукой: мол — вниз. — Давай, давай!..

Летчик не мог их вызвать, подумал Ромка. Это был наш поединок, только наше дело — его и мое. Сами, значит, приехали. На шум. Из летного городка. Больше неоткуда.

— Салют! — крикнул Ромка и помахал немцам рукой. Он не представлял, как будет выпутываться, и тянул время.

— Ты что — не понимаешь по-немецки? Так у меня есть переводчик.