Игорь Акимов - Дот

Это был не «мессершмит» и не «фокке-вульф», и вообще далеко не современная машина, — любую из них Ромка определил бы сразу, ведь столько раз видел в методическом кабинете на плакатах. Это был тихоход, двухместный моноплан-парасоль. Связист. Летчик был один. Он сдвинул очки-консервы на лоб, смеялся, махал рукой и что-то кричал Ромке, может быть, гутен морген.

Мимо неторопливо проплывали черные кресты…

Ромка вдруг очнулся. Что ж я на него смотрю, на гада? — изумился он. Расселся, как в кино. Даже фашиста насмешил. Ну, ты у меня сейчас, паскуда, покорчишься. Я тебе такой покажу гутен морген — сразу начнет икаться…

Ромка потянулся за винтовкой. Потянулся осторожно, не хотел спугнуть летчика. Но ведь тот смотрел не в сторону — сюда смотрел, на Ромку. Он перестал смеяться; его лицо вроде бы вытянулось. Однако он не отвернул самолетик, продолжал делать очередной круг, словно ему это зачем-то было нужно, а скорее всего — что-то в голову вступило, затмение какое-нибудь. Он продолжал делать очередной круг, только теперь уже не высовывался через борт, а сидел прямо и лишь косил глазом на Ромку и дергал ртом.

Ромка так же медленно, плавно поднес винтовку к плечу, прицелился — и повел ее за самолетом, ловя его темп. Потом взял упреждение и выстрелил.

Наверное, не попал в летчика, а если и попал, так не очень серьезно. Зато разбудил. Немец кинул машину в сторону, на крыло, высунулся и погрозил кулаком. Ромка разрядил ему вслед обойму. Это была пустая трата патронов, но ни сожаления, ни досады Ромка не испытал. Он смотрел, как самолетик, набирая скорость, лезет вверх, как он разворачивается над животноводческой фермой, а может — и чуть подальше, и так явственно почувствовал недосып, что хоть ложись и помирай. Ромка сидел на серых, рассохшихся, промытых дождями, прожженных солнцем досках, овеваемый легким ветерком, уже прогретым, лишенным прохлады, уже собирающим запахи зноя, чтобы к полудню загустеть и остановиться в изнеможении. Сидел мирно и покойно, и впрямь едва ли не дремал, наблюдая сквозь ресницы, как сердито жужжит далеко в небе маленькое насекомое. Вроде бы не собирается улетать…

Ромка дотянулся до ремня с патронташем, выцарапал обойму, вставил ее и передернул затвор. Туго ходит, только теперь заметил он; никогда бы не подумал, что Эдька не чувствует оружия. Надевать ботинки не стал. Голым ногам было так хорошо! Да и сподручней: не поскользнешься на досках.

Он посмотрел по сторонам — на холмы, рощи и поля (отсюда, с пятнадцатиметровой высоты, вид был прекрасный), — расставил ноги, притер ступни, чтобы почувствовать настил, похвалил себя, что не надел тяжелые ботинки, перехватил поудобней винтовку и сказал себе: я готов.

Немец, казалось, только этого и ждал.

Висевший на месте самолетик стал расти. Он мчался прямо на Ромку, несся на него, как с горы. Жужжание перешло в рокот, потом в вой, который становился все выше, все пронзительней. Вой несся сквозь Ромку, но не задевал: это для психов впечатление, а Ромка к таким вещам был невосприимчив. Он стоял, опустив руки с винтовкой; сейчас его руки были расслаблены, но это необходимо, — они должны быть свежими и твердыми, когда придет время стрелять. Он следил прищуренными глазами за надвигающимся в солнечном ореоле, в ослепительном сиянии врагом (немец был опытный, заходил точно по солнцу), и считал: еще далеко… далеко… вот сейчас он выравнивает самолет… он меня затягивает в самый центр прицельной сетки… сейчас нажмет на гашетку…

Короткий стук пулемета, всего несколько выстрелов, оборвался сразу, потому что Ромка, чуть опередив его, сделал два шага в сторону, так что левая нога стала на крайнюю доску. Пули просвистели рядом, а Ромка уже шел на противоположный край площадки, и опять опередил немца: хотя вспышки новых выстрелов трепетали в такт его шагам, пули прошли мимо — там, откуда он секунду назад ушел. Больше ему не успеть скорректировать свою телегу, понял Ромка и засмеялся, но ему тут же пришлось броситься плашмя на настил и даже вцепиться пальцами в щели между досками, чтобы не смело, не сбросило вниз, потому что летчик озверел. Пренебрегая собственной безопасностью, он пронесся в двух метрах над площадкой. Ромке даже показалось на миг, что это конец, но все обошлось, он сел и закричал вслед самолетику:

— Ах ты, гнида! Ты ж меня чуть не уронил!..

Винтовку тоже едва не сбросило. Цевье и приклад на площадке, а вот ствол уже торчал наружу. Упади винтовка вниз, пришлось бы за нею спускаться — и дуэли конец. Правда, и сейчас у Ромки было предостаточно времени, чтобы спуститься на землю, а там бы он нашел, где схорониться. Но так мог поступить кто угодно — только не Ромка Страшных.