Игорь Акимов - Дот

Грохот взрыва каким-то образом выпал из сознания Ромки, словно взрыва и не было, словно мина взорвалась бесшумно. Через окошко лился вязкий тротиловый смрад, он мешался с известковым туманом, и эта смесь мельчайшими иглами сыпалась в глаза и горло. А где-то вверху воздух уже снова скрипел, теперь сверл было несколько, они жевали воздух — все ближе, ближе…

Невероятным усилием воли Ромка отклеился от стены, скатился на пол, усыпанный кусками обвалившейся с потолка штукатурки, стянул матрац, накинул его на себя — и втиснулся под топчан.

Стены рухнули так легко…

Он выбрался только под вечер.

Солнце садилось за лесом. Уже десятый час, прикинул Ромка. Это не имело никакого значения — который час и сколько времени прошло. Не имело значения ни время, ни боль в спине. Главное — он все-таки выбрался. Вылез, продрался наверх из своей могилы, и вот сидит на груде камня, кирпича, обгорелых балок и битой черепицы, сидит — и свободно дышит полной грудью, и водит пальцем по теплой поверхности замшелого камня, и щурится на солнце, и может подумать, что бы ему эдакое отчудить сейчас, необычное и резкое, чтобы встряхнуло всего, чтобы еще отчетливей ощутить: живой…

Ромка услышал за спиной шаги, неспешные тяжелые шаги по хрустящему щебню; повернулся… У него остановилось дыхание. Он даже головой дернул, чтобы стряхнуть наваждение. Нет, не почудилось. По дорожке, выложенной по бокам аккуратно побеленными кирпичными зубчиками, прогуливался высокий сухощавый немец. Лейтенант. В новенькой форме и без единой награды на груди, совсем еще зеленый — на вид ему и двадцати нельзя было дать. Он был задумчив, руки с фуражкой держал за спиной, смотрел себе под ноги и только потому не заметил Ромку. Однако стоит ему поднять голову и чуть повернуться…

Немного в стороне, как раз там, где утром пасся Ролик, играли в карты на ранце трое немецких солдат. Возле столовки немцев был добрый десяток, а подальше, под яблонями, стояли их 37-миллиметровки…

Ромка сжался, и, стараясь не выдать себя ни малейшим звуком, стал втискиваться обратно. Это было практически невозможно, потому что некуда, ведь — выбираясь — он не только раздвигал и расчищал для себя лаз; те камни и куски дерева, которые некуда было деть, он протискивал, продирал мимо своего тела в пространство, которое он перед этим занимал. Под ним должно было остаться свободное место, но не для тела, не для его тела. Разве что попробовать ввинтиться штопором…

Ромка так и сделал. И выиграл сантиметров двадцать. Мешала задница. Ромка, как мог, стиснул ее — и повторил попытку. Пошло, пошло… и вдруг что-то сдвинулось в массе, в которую он погружался, хлынул мелкий щебень, подвинулись камни — и Ромку сковало намертво, как цементом. А лейтенант уже поворачивался, сейчас повернется совсем, поднимет голову — не может не поднять! ведь это естественное, непроизвольное движение, его делают все люди, каждый, когда вот так поворачивается, — он поднимет голову и увидит Ромку, нелепо торчащего из могилы былой казармы: памятник (бюст на насыпном постаменте) пограничнику-неудачнику Роману Страшных.

Это была глупость — попытаться влезть назад, признал Ромка. Как я мог забыть, что успех всегда, при всех обстоятельствах, только впереди?..

Он уперся руками в щебень и дернулся вверх. Масса отреагировала мгновенно: она еще плотнее его зажала. Не соврал Ньютон: противодействие равно действию. Ромка все же упрямо дернулся еще раз. Толку не было.

Ну что ж, сразу смирившись, подумал он, победитель выявился. Поглядим, как ведут себя зрители.

Ромка поднял голову, уверенный, что встретится взглядом с лейтенантом. Затем лейтенант окликнет картежников: «Помогите выбраться человеку…» Но лейтенант, как и прежде, стоял вполоборота к нему. Любовался закатом.

Я был прав, сказал себе Ромка, это дурной труд — бояться. Бессмысленное занятие. Надо дело делать, остальное приложится.

Он прикинул, что бы могло его держать, и решительно вывернул из-под левой руки пластину из четырех кирпичей. Потом начал вытаскивать камни из-под правого бока, штук пять вынул — тех, что не были присыпаны и плотно зажаты. Еще раз глянул на немца, уперся руками, и мягко, извиваясь, выполз наверх и лег плашмя, закрыв грудью яму, чтобы приглушить шум осыпающегося щебня.

Левый кирзовый ботинок остался внизу. Конечно: не успел зашнуровать… Нет — беспощадно поправил себя Ромка — поленился.

Теперь немцам он был почти не заметен, но испытывать судьбу не стоило. Не сводя глаз с лейтенанта, Ромка попятился, отполз в глубину руины, в укромное местечко за уцелевшим фрагментом стены, которая прежде разделяла коридор и ленинскую комнату. Масляная краска со стороны коридора обгорела и полопалась; было похоже, будто на стену наляпали грязной мыльной пены, она высохла, но неопрятные круги и разводы остались. И еще остались два железных крюка. Прежде на них висела рама для «боевых листков». В левом верхнем ее углу был портрет маршала Ворошилова, в правом верхнем — портрет знаменитого пограничника Таратуты. Теперь рамы не было; и выгоревшего прямоугольника на стене не было. Значит, сначала она сорвалась, и уже потом сгорела.