Игорь Акимов - Дот

Он опять осмотрелся.

И от изумления даже дышать перестал.

Впрочем, в дыхании и не было нужды, потому что, оказывается, время майора Ортнера замедлилось, да так основательно, что течение времени стало почти незаметным. Словно оно перешло с обычного голоса на едва различимый шелест. Теперь одного вдоха, пожалуй, могло бы хватить, скажем, на сутки, а то и больше. Ведь это замедление относилось не только к окружающему миру, но и к тому, что происходило внутри майора Ортнера, к каждой клеточке его тела. Ведь если в этой клеточке замедлились все жизненные процессы, то и нужда в кислороде уменьшилась соответственно. Значит, такое состояние не россказни, не фантазии, и буддийские святые (и йоги) в самом деле способны погружаться в анабиоз, который длится годами.

Вот такие нелепые мысли на голом склоне, среди трупов и прилетающих ошметков стали.

А видел он вот что.

Очередной взрыв на вершине холма, застигнутый новым мироощущением майора Ортнера на взлете, натолкнулся на воздух, как на помеху. Для взрыва это было сюрпризом. Взрыв не понимал, что именно ему мешает, только чувствовал сопротивление. Поначалу силы были не равны, и взрыв, уверенный в себе, напирал, напирал, языки пламени, сжигая преграду, ползли вверх, оставляя позади себя слои прогоревшего, мертвого воздуха. Казалось, еще немного — и огонь прожжет преграду, и раскроется навстречу космосу огромным ртом. И тогда пламя, обретя наконец свободу, расползется по небу во все стороны, слизывая несчетными розовыми языками пространство. Но майор Ортнер видел, что сила взрыва уже иссякла, он живет только инерцией. Сейчас умрет пламя, сгоревший воздух похоронит его, а затем и он упадет вниз, чтобы не мешать небу затянуть рану.

Какой урок — этот взрыв! Урок, замечательный своей простотой. Если б я был учителем, подумал майор Ортнер, я бы находил такие уроки на каждом шагу. И кормил бы ими — научая искусству думать — своих учеников. Но, слава Богу, меня миновала чаша сия; слава Богу — потому что я не способен к подвигу. Потому что я и с собственным сердцем не знаю, что делать, а уж направлять сердца других людей, тем более — жить их жизнью… Куда мне!

Думалось легко.

Он и не заметил, когда способность думать вернулась к нему. Такая приятная способность! — как бы подтверждающая: ты пока живой. (Ведь после смерти — без тела, без мозга — чем думать? Душа только чувствует — любовь или боль…) Мысли слетались свободно. Мозг выхватывал их из пространства, как обезьяна цапает мух собранными в щепоть пальцами.

А взрыв — все еще тот же — все еще рос, ему еще только предстояло и торжество, и разочарование.

И что удивительно — в абсолютной тишине.

Впрочем — нет. Какой-то звук был, какая-то нота. Но поскольку она звучала ровно и непрерывно — звук был незаметен.

Падали осколки.

Осколки возникали в воздухе отчетливые и неторопливые (сначала след в воздухе, как след на воде, и лишь затем из спрессованного движением воздуха возникал осколок). Они летели по ниспадающей дуге. Их было не много, и майор Ортнер — было бы желание — мог бы без труда проследить каждый. Куда глядит корректировщик? — подумал он. — Этак я скоро останусь без солдат…

Он едва не выругался, что в общем-то было ему не свойственно, но уже в следующее мгновение потребность в эмоциональной разрядке отпала: взрыв все еще рос, но что-то подсказало майору Ортнеру, что этот взрыв — последний. Причем он это не почувствовал (чувство — живая реакция, поэтому оно не имеет четкой формы, поэтому оно всегда подсолено — или подперчено? — сомнением), — он это знал. До сих пор ясновидение никогда его не посещало. Вот такие чудеса — одно за другим. Жаль, что это открылось мне только перед смертью, — подумал он, хотя сожаления, как такового, не было. Стандартный словесный блок. Употребляется, чтобы заполнить пустоту.

Но как — в таком заторможенном состоянии — он будет командовать своими людьми?..

Растерянность возникла — и тут же умерла. Даже умерла прежде, чем возникла, — еще до рождения. Но она рождалась, майор Ортнер успел это осознать, и тут же получил ответ: с чего я решил, что я заторможен? напротив, я ускорен предельно. Кто-то сорвал во мне предохранители, и я живу на скорости, словно должен успеть прожить многолетнюю жизнь за один день. Или даже за час. Или за те несколько мгновений, которые отделяют меня от смерти. Все, что я сейчас вижу: взрыв, осколки, солдат, бабочку-капустницу, — живет в прежнем режиме. Человек видит только то, что готов увидеть. Никто и не заметит, что я сейчас другой.