Игорь Акимов - Дот

Взглянул на Харти.

Взглянул не потому, что хотел ему что-то сказать, просто взгляд на чем-то же должен задержаться, а Харти вот он, стоит напротив. Вариантов было несчетно: гляди на небо, на камушки под ногами, гляди на свои сапоги, на свою защитную форму… Взгляд достался Харти. В этом взгляде не было смысла, не было энергии. Просто взгляд. Был бы он наполнен какой-то мыслью — взгляд тотчас бы прилепился, чтобы высосать из предмета (в нашем случае — из Харти) некую информацию, чтобы накормить ею мысль. Но мыслей не было. Вообще ни одной. Возможно — шоковая реакция. Но Харти-то этого не знал! Он видел, что хозяин смотрит на него как-то странно, смотрит и смотрит, хотя до сих пор, слава богу, даже общаясь, глядел как бы насквозь, практически не видя. Харти забеспокоился. Затем почувствовал, что сейчас усрется. Ведь еще минуту назад его жизнь была… Да что там говорить! — прекрасная была жизнь. И вот, в одно мгновение…

— Вы хотите, господин майор, чтобы я пошел с вами?..

Он это не выговорил, он это прошелестел. Одними губами.

Но этот шелест разбил пузатую ампулу. Вакуум исчез. Гомункулус смог наконец вдохнуть воздух — и стал майором Ортнером.

Он сначала не понял, что именно сказал Харти, но потом пустые шарики слов наполнились смыслом. И майор Ортнер стал самим собой и рассмеялся.

— Помилуй Бог, Харти! Война — не место для подвигов. — Он видел, что Харти все еще не пришел в себя, и чтобы помочь ему — добавил: — Давай договоримся, ефрейтор: мы делаем только то, что необходимо. Тебе нет нужды лезть под пулемет. Я начал привыкать к тебе, поэтому избавь меня от необходимости искать нового денщика.

Что-то не так…

Слишком буднично.

Словно ничего не случилось…

Но ведь это моя последняя атака! Первая — и последняя…

Не ты ли, Иоахим Ортнер, только что заявил, что ты — офицер? Ты никогда не думал о себе, как об офицере, не думал, к чему это тебя обязывает. Но вот случилось… Дело не в унтерах и не в солдатах, которых ты поведешь на пулеметы; их мнение… да пусть они думают о тебе, что хотят! Дело в тебе самом. Сейчас ты должен назвать истинную цену себе…

Он вдруг вспомнил отца — и сказал:

— Убери все это.

Глаза Харти округлились и наполнились интересом. Но он пока ничего не понял.

Майор Ортнер снял кепи и рукавом куртки стер со лба пот.

— Где моя выходная фуражка?

Эта фуражка ему нравилась: с взлетной тульей, с серебряным шитьем. В ней он чувствовал себя праздничным, как балерина, исполняющая на пуантах партию в «Жизели». Жаль, что кители отменили; для такого случая китель пришелся бы в самый раз. А если бы на китель еще и Железный крест, да с орденской лентой в петле второй пуговицы… Впрочем, подумал майор Ортнер, чего вдруг я сейчас вспомнил о Железном кресте? Разве я его действительно хотел? Железный крест был мне нужен. Как опора моей репутации, как ступенька к моей свободе. А теперь эта нужда отпала. Еще несколько минут — и я получу свободу просто и без ухищрений. Естественно. И это будет свобода не только от людей, от их лицемерной морали, — это будет свобода от всего. Как блудный сын, я вернусь к Богу, о котором все зрелые годы почти не вспоминал…

Он осмотрел себя. Чего-то недоставало… какой-то малости — но чтобы она задавала тон…

— Достань мой новый ремень с портупеей.

Уже теплее. И все же… Вдруг понял:

— И серые перчатки достань. Парадные.

Харти только головой покачал.

Осталось последнее — пройтись бархоткой по сапогам. Чтобы сияли! Враги этого не разглядят на расстоянии, но ведь это не для них делается, а для себя… Нет, своих врагов он не презирал. Напротив! — он чувствовал к ним любовь и необъяснимую тягу. Это мой праздник, думал майор Ортнер, энергично идя по зигзагу овражка к траншее. Те парни в доте дали мне возможность узнать себя, и пусть я приму от них смерть, важна не моя смерть, а то, как я ее приму. Ах, отец! И почему ты не видишь меня сейчас!..

Он специально не подгадывал, но получилось пунктуально: он уже шел по траншее, когда громом прокатился первый залп. Уши слегка заложило и земля вздрогнула от неожиданности. Со стенок траншеи срывались мелкие камушки. Как всегда.

Не доходя до КП, майор Ортнер остановился возле ступенек, вырубленных в земле. Не имеет значения, где он поднимется наверх. Можно и здесь.

Любопытно, с каким чувством в душе какой-нибудь мой предок — если так сложилась его судьба — поднимался на эшафот? — подумал майор Ортнер. С улыбкой на публику или с улыбкой потому, что его счастья жить хватило и для этих, самых последних минут? Но ведь скорее всего он не считал эти минуты последними, ступени на эшафот были для него ступенями к Господу, которого он любил, а Господь, как известно, снисходителен к нашим делам, Он смотрит не в биографию, а в сердце: сохранилась ли там хотя бы капля любви?..