Игорь Акимов - Дот

— Может быть, у кого-то от усталости зародилась малодушная мыслишка, мол, после таких потерь, не сегодня — так завтра свежая часть сменит нас. Не обольщайтесь! Этого не произойдет, потому что вас невозможно заменить. Потому что каждый из вас уже побывал там. — Не оборачиваясь, он показал за спину, в сторону холма, большим пальцем здоровой руки. — Потому, что вы уже знаете на этом склоне каждый камушек, каждую воронку, все подходы. Поэтому и с пополнением вас пустят впереди всех!..

Нужна пауза.

Бывают моменты — ключевые, решающие моменты в жизни, — когда нужно услышать со стороны то, что тебе и так было известно, но ты неосознанно сопротивлялся, не давал этому знанию материализоваться в действие. Теперь они услышали эти слова.

Майор Ортнер закрыл глаза. Я их наполнил, думал он, они созрели. Еще несколько мгновений. Яблоко, у которого отсох черенок, не думает о смерти.

— Ведь гибли не только наши товарищи… — Майор Ортнер открыл, нет, распахнул глаза — и увидал сразу всех. — Ведь гибли и те, кто защищает дот! Может быть, их уцелело всего двое, может — всего один человек! Представьте себе такое: всего один!.. Вспомните, где захлебывались наши атаки. Последние — в нескольких метрах от дота! Даже мальчишка там смог бы добросить гранату. Вас не хватало на последнее усилие!.. Теперь вы это осознали. Я верю: теперь вы сможете совершить последний рывок…

Он видел: у него получилось.

— В атаку идет весь батальон. Все МГ — в цепь. Снайперы и станковые пулеметы прикроют таким огнем, что ни одна голова не высунется. Атакой будет руководить самый опытный наш офицер, обер-лейтенант…

При словах «обер-лейтенант» майор Ортнер вдруг понял, что не помнит, как обер-лейтенанта зовут, однако не растерялся, сообразив, что будет достаточно, если он с акцентом, четким жестом подчеркнув свое уважение, укажет на обер-лейтенанта рукой. Но не успел.

— Я не пойду туда, — сказал обер-лейтенант.

Майор Ортнер как раз смотрел на него, видел, как шевелятся губы обер-лейтенанта, слышал каждое слово, но смысл слов застрял где-то между слуховым центром и тем местом в мозгу, где память идентифицирует значение слов. Он слышал, но до него не доходило. Наконец дошло.

Унтер-офицеры замерли.

Бунт на корабле.

Два десятка минут назад, когда обер-лейтенант, ковыряясь в пальцах сопревших ног, сливал в майора Ортнера мутный осадок со дна своей опустошенной усталостью души, — тогда был еще не бунт. Был доверительный разговор. Исповедь. Да — исповедь. В которой всегда только двое: ты — и Господь. А исповедник… его можно не брать в расчет, ведь он всего лишь канал связи, гарантирующий, что Господь услышит тебя. Но сейчас обер-лейтенанта слышал не только Господь, но и младшие чины…

Бунт уговорами не погасишь.

Тут нужна сила. И сталь.

Покажем шпагу.

— Вы осознаете — что вы сказали, обер-лейтенант? — Голос майора Ортнера звенел.

— Вполне, господин майор.

Оказывается, он умеет отвечать по форме.

— Вы отказываетесь выполнить приказ?

— Я не могу его выполнить, господин майор.

— Что вы можете, а чего нет — это мы увидим во время атаки.

— Я не пойду туда…

— Трус!

— Какой же я трус, господин майор? Я вчера трижды водил своих людей на пулеметы, и они знают, — обер-лейтенант кивнул на унтеров, — я ушел со склона последним.

Все правда. Каждое слово. Но эта правда уже убила праздник в душе майора Ортнера, и уже гасила свет, которым был наполнен КП. Еще несколько… нет, не минут — мгновений!.. еще несколько мгновений — и эта правда, не получив отпора, убьет репутацию майора Ортнера в батальоне, а неотразимую атаку превратит в жалкую имитацию.

— Ты предпочитаешь погибнуть здесь? Сейчас же?

Царапнув по кобуре, со второй попытки майор Ортнер выдрал свой «вальтер» и направил в грудь обер-лейтенанта.

— Он у вас на предохранителе, господин майор, — улыбнулся обер-лейтенант.

— Негодяй!

От резкого движения по левой руке от плеча к пальцам ударил ток, но пальцы слушались отменно. Отщелкнули предохранитель. Передернули кожух.

— Не посмеете, господин майор. Я — ваш последний офицер.

— Ты забыл обо мне!

Рука с «вальтером» сама взлетела от грудины обер-лейтенанта к его лбу, кисть руки сама повернула «вальтер» из вертикального положения в горизонтальное (зачем?..), палец сам нажал на спуск. Выстрела майор Ортнер не услышал. Он глядел в глаза обер-лейтенанта, может быть — хотя бы в последнее мгновение хотел увидеть в них страх, но стекла очков отсвечивали, глаза за ними только угадывались. Это было самоубийство, подумал майор Ортнер, самоубийство моею рукой. Или он считал меня ничтожеством, не способным на мужской поступок?..