Борис Саченко - Великий лес

Люди сочувствовали Василю. То один, то другой позовут и позавтракать, и пообедать, и поужинать. Утешали: всякое, мол, в жизни бывает. И жена другой раз тебя не поймет, и ты — жену. Но кончится все миром, женское сердце отходчиво. Не хочет, чтоб ты на глаза попадался, ну и не попадайся, не зли напрасно дурную бабу. Отхлынет злость, кровь мутить перестанет — тогда мирком-ладком и поговорите, разберетесь, кто и в чем виноват.

Василь молча слушал, делал вид, будто и сам понятия не имеет, что с женой происходит, почему та гонит его из дому, во двор не пускает.

— Может, кто-нибудь наплел ей что? Теперь же все языкастые, чего и не знают, так выдумают, — говорили Василю одни.

— Э-э, не горюй, Василь Тимофеевич! — утешали другие. — Молодиц теперь хватает. Ежели что — оженим. Такую возьмешь, что позавидовать.

Пришла как-то в контору, когда Василь там один был, Алена Курбацкая, молодая, красивая вдова. Муж ее, Евген, в финскую войну где-то под Выборгом погиб.

Долго сидела напротив Василя Кулаги, смотрела на него. А потом вдруг и говорит:

— Переходите ко мне жить, Василь Тимофеевич. Я же одна. И накормлю, и обстираю. Хотите, чтоб люди не знали, — не будут знать. Ночью приходите, как стемнеет…

— Что ты, Алена, — усмехнулся Василь. — У меня ведь жена, дети…

— Не ценит жена того, что у нее есть. А вот пожила бы одна, как я уже который год живу…

Алена, спрятав лицо в ладони, заплакала, захлипала.

Едва успокоил Василь женщину.

Потом зашли бывшая делопроизводитель сельсовета Нина Варакса и заведующая магазином Лида Шавейко. Зашли вместе, хотя раньше и не замечалось, чтоб они дружили. Встали у порога, посмотрели друг на дружку. Лида Шавейко, которая была побойчее, сказала:

— Василь Тимофеевич, не забывайте, что мы комсомолки. И если вам что нужно — рассчитывайте на нас. Знайте: фашистов мы ненавидим и готовы сделать все, что вы прикажете…

— Спасибо вам, девчата, — поклонился Нине и Лиде Василь Кулага. — Как только понадобитесь — позовем.

Девушки ушли повеселевшие, почти счастливые. И Василя порадовал этот неожиданный визит. «Верно говорил Иван — зреет у людей гнев и вот-вот прорвется взрывом…»

Предложил свои услуги и бригадир Рыгор Беда. Встретив Василя на улице, пригласил зайти. Бутылку самогону на стол поставил, сала нарезал, картошку из печи упревшую — тушеники — велел жене достать. И когда выпили по рюмашке, медленно, с раздумьем сказал:

— Мне, известное дело, за вами, молодейшими, не угнаться. Но ежели что — знайте: не струшу, не подведу. И стрелять умею. Глаз у меня востер, не промахнусь, не промажу по фашисту. Так что не забывайте о старом Марьяновиче…

А Федька, помощник колхозного конюха Базыля Романюка, тот даже с винтовкой в контору пожаловал.

— Василь Тимофеевич, зачисляйте в свою команду. Хочу фашистов бить! — сказал он, встав навытяжку перед Василем.

— А где винтовку взял? — спросил тот.

— Нашел, когда с дядькой Базылем, лошадей отогнав, домой возвращались. И патронов насобирал, во! — Федька полез рукою за пазуху, достал целую горсть патронов с длинными, острыми пулями.

— Погоди, Федька, не торопись. И винтовку, патроны покуда спрячь. Надежно спрячь. Надо будет — мы тебя позовем, — посмотрел хлопцу прямо в глаза Василь Кулага.

— А сейчас что, нельзя? — разочарованно спросил Федька.

— Не то чтобы нельзя, а рано.

— Бить фашистов никогда не рано, — не согласился Федька. — Это у нас их еще не было, никто их не видел, не знает, что они творят. А мы с дядькой Базылем много километров прошли и знаем, видели кое-что…

И Федька опустил глаза, задумался — вспоминал, видно, то, что им совсем недавно довелось пережить.

— Что, трудно было? — спросил Василь Кулага.

— Не то слово — «трудно». Они же, гады, бомбили нас всю дорогу, с самолетов обстреливали. То ли им с высоты не видно, что это кони, то ли специально… А кони всполошатся — не удержать. И ржут… Вам бы услышать, как они ржут!

Слезы выступили у Федьки на глазах, смахнул их рукой.

— А потом, когда коней отогнали, назад возвращались, сколько раз они, гады, нас задерживали… «Цурюк» — это, стало быть, назад. И били… И меня, и дядьку Базыля.

— За что?

— А мы и сами не знаем. Кричат что-то, горланят, а мы же их фашистского языка не знаем, не понимаем, чего от нас хотят. Один раз даже расстреливать собрались, к яме, что бомбой вырыло, подвели. Да, на наше счастье, какой-то солидный фашист на легковушке подъехал, что-то «гер-гер-гер» — нас и отпустили… После того мы по ночам шли, днем от дорог подальше держались. А видели бы вы, сколько людей наших поубивали. И не только солдат, но и женщин, ребятишек… Что ни шаг — лежат. И на обочинах дорог, и в поле, в лесу…