Борис Саченко - Великий лес

— Видишь, а я сюда приехала, от немцев убегала, — огорчилась Катя.

— Не жалей. Немцы рано или поздно придут и в Великий Лес. От них, как от заразы, не спрячешься. И хорошо, что ты уехала.

— Да наверно… Заявились сюда и сразу: «Кто комиссар? Кто большевик? Где большевистские семьи?» Люди все свои, никто никого не выдал, нет, мол у нас таких. Старосту назначили…

— Погоди, погоди, — перебил Катю Иван, — ты собиралась что-то рассказать, в какую-то нехорошую историю попала…

— Да я об этом и говорю. Старосту немцы назначили. Неплохой человек, бригадиром прежде был. Вот на днях и приходит к нам. Так и так, дескать, осень, пора деткам в школу. Ходят ко мне, просят, ты, мол, власть, обеспечь. Я и пришел к тебе, Антон, дочь же у тебя наставница, пускай она и учит детей… Я и растерялась. Не согласиться? Немцам донесет, те приедут, станут разбираться… А то и хуже — что я им?.. Согласиться? Опять же — школа не наша, не советская. Сотрудничество с немцами… А ты говоришь, зачем мне эта беременность. Была бы в положении или с дитенком грудным на руках — никто бы и не пошел к нам. А так… Что хочешь, то и делай.

Надолго задумался Иван. С одной стороны, и правда — учить ребятишек читать, писать, считать надо, пускай бы вроде школа работала. Дети при деле, не валяют дурака. С другой же стороны… Школа-то не советская, немцы требовать будут, чтоб учили детей не так, как нам нужно, а как им, фашистам…

— Может, поволынь сколько удастся с этой школой.

— Да я и так… Но сколько можно волынить? Пристают как с ножом к горлу. И староста, и все тут, «Не бойся, если что, заступимся, скажем — детей при любой власти учить надо».

— Оно все вроде и правильно. И вместе с тем… Не хотелось бы, чтоб ты шла работать в эту школу.

— А думаешь, мне хочется? Но вижу, чувствую — не отстанут от меня. Наотрез отказаться? Тоже опасно… И детишки наши, и мама, отец… Да и ты же… Узнают, что председателем сельсовета был, коммунист… Словом, чувствую — попалась я… А тут еще тебя все нет да нет…

«И когда… когда я снова к тебе приду?» — думал Иван, выслушивая горячую, озабоченную исповедь жены. Сказал, чтобы не молчать:

— Трудно тебе что-нибудь конкретное посоветовать. Сама смотри, как лучше… А дети, дети-то как? — спросил Иван. — Петрик, Андрейка?

— Ничего. Поскучали первые дни, особенно Петрик, все спрашивали, где папка. А потом привыкли. Все дети теперь без отцов растут.

— Ты им и не говори, что я приходил.

— Конечно, не скажу. А то играть побегут — соседским ребятам похвастаются. Так и до бобиков дойдет…

— Много у вас этих самых бобиков?

— Трое. Да ведь говорят, что одна шелудивая овца все стадо портит. Если б не бобики, никакого, кажется, лиха не боялся бы.

— Может, мне их слегка припугнуть?

— Что ты! Не смей, у них же винтовки!

— Так и у меня винтовка есть. И пистолет.

— Нет, не трожь ты их, а то еще злее станут. Может, в другой раз. А сегодня… Побудь, побудь со мной. Да и белье же постирать надо, высушить. А ночь хоть и осенняя, но не такая долгая, как нам с тобой хотелось бы. Или, может, задержишься, не уйдешь — еще ночку побыл бы со мной.

— Нельзя мне, не могу.

— А куда так спешишь?

— Куда?.. — Подумал Иван, подумал, но все же не признался, не сказал. — Есть куда, Катя, мне спешить. Очень срочное дело. Медлить нельзя. Чем скорей я его сделаю, тем всем нам — и тебе, и мне, и всем нашим людям — лучше будет…

— Ну что ж, не можешь остаться — не оставайся, И так спасибо, что не забыл, пришел. Хоть душу я отвела, рассказала тебе обо всем.

И Катя снова, обхватив Ивана руками, заплакала.

… Расстался с женой, детьми, тестем и тещей, с Будиловичами Иван Дорошка на рассвете, так и не сказав, не открывшись, куда он идет, почему надолго покидает родные места.

Уже несколько недель Василь Кулага не жил дома. Ночевал где придется — в стогах сена, скирдах соломы, а с рассветом приходил в колхозную контору. И хотя делать особенно было нечего, просиживал там под крышей и в тепле целыми днями.

Пробовал не раз и домой, к жене с детьми, наведаться. Но Поля и на порог его не пускала — гнала со двора. Да еще и с шумом, чтоб соседи слышали.

— Пошел вон, бродяга! — кричала на всю улицу. — Ступай туда, откуда пришел! Сказано: ты мне не нужен. И не нужен! Без тебя проживу! Подумаешь, счастье великое. Таскайся, как и таскался!

Василь Кулага не хотел ругаться с женой, да еще на людях, знал, что убеждать ее бесполезно, — молча поворачивал и шел в свою контору.