Борис Саченко - Великий лес

— Я и не таких когда-то, в коллективизацию, загонял.

— Опыт. А полицаи боятся. Вот мы выпустим ее — никто во двор не войдет…

Как только Катя открыла конуру, пес опять бросился на Ивана, залаял, зарычал.

— Тихо! — прикрикнула на него Катя. — Нашел на кого гавкать!

И, взяв Ивана под руку, повела в хату.

Давно, давно не бывал у своего тестя Иван. Прежде, как только поженились с Катей, и по два, и по три раза в году наведывались в Будиловичи. Катя скучала по родителям, по деревне, а отпускать ее куда бы то ни было одну Иван не хотел. Но родился Петрик, потом Андрейка, — с ними, хотя путь не такой уж и дальний, ездить стало неудобно. Да и Катя постепенно отвыкала от Будиловичей. Правда, теперь, если случалась нужда, Катины родные сами приезжали в Великий Лес. Отец и мать у Кати добрые, скромные, единственную дочушку свою любили, любили и Ивана, даже первое время называли на «вы». И жили богато: едучи в гости, непременно целый воз всяких подарков везли — и сала, и мяса, и грибов сушеных и соленых, и яблок, и груш. Когда Иван сопротивлялся, говорил, что ничего не нужно, успокаивали его: «Зима длинная, все съестся. Что себе, что курам, что свиньям». И жили Катины родные дружно, мать как-то даже хвастала, что ни разу с мужем не поссорились. «За тридцать лет жизни грубого слова не сказал».

Сейчас Иван шел в хату к тестю и чувствовал что-то вроде вины. Хорошо им с женой жилось в Великом Лесе — носа в Будиловичи не показывал, а стряслась беда — ничего никому не сказав, жену с детьми сюда прислал: извольте принять на попечение и дочь, и внуков своих.

— Как отец, мать? — спросил у Кати. — Ничего не говорили, когда ты приехала?

— А что они скажут? Рады — и все…

Вошли в сени, из сеней — в хату.

— Кто там? — послышался с печи, едва переступили порог, притворили за собою дверь, голос отца, — нездоровилось старому Антону, прогревал нутро на печи.

— Это Иван, — тихо, шепотом ответила Катя.

— Иван?!

Старый Антон мигом сполз с печи. Выбежала из боковой двери и Малакка — Катина мать.

И тесть, и теща кинулись к Ивану целоваться.

— О-ей, радость-то какая!

— Надолго к нам?

— Чуяло мое сердце, что гость на подходе! Да и кот с самого утра намывался…

Вокруг Ивана уже бегали, суетились.

— Может, детей разбудить? — спрашивала теща. — Пускай бы на отца поглядели. Да и отец на своих деток…

— Не спешите, впереди у нас ночь…

Сели за стол в темноте. У Писарчуков было правилом: кто бы к ним ни пришел, ни приехал — начинали с застолья. «А как же, — отклоняли хозяева любые возражения. — Вы же с дороги. И устали, и, наверно же, проголодались». А Иван был голоден и ел долго, старательно, несмотря на то что сами Писарчуки недавно поужинали и почти не притронулись к еде. Начал с картошки, которая хотя и простыла, но вкусна была с простоквашей, потом — сало с хлебом и огурцами. Выпил две кружки свежего молока. Ему никто не мешал есть — не задавали никаких вопросов. Видели, как жадно он насыщался.

— Ну, рассказывайте, как вы тут живете, — вытирая рот, обвел в темноте всех троих глазами Иван.

— Ничего, сынок, живем, — ответил за всех старый Антон. — Не так, как жили, а все-таки… Одно вот погано — никаких известий с фронта не имеем. Где наши? Немцы брешут невесть что. Будто и Минск, и Москву взяли, скоро, мол, войне конец. А иные из наших и поверили, к немцам служить пошли. Кто в старосты, кто в полицаи. С винтовками по деревне шастают, людей муштруют. Да если б только муштровали, а то ж и стреляют. Человек, поди, десять уже застрелили.

— Кого? — сухо, настороженно спросил Иван.

— Да разных. Евреев две семьи жило у нас… А то милиционера, Ромку. В Комарине служил. К матери наведался, а они его тут и прикончили. И красноармейца одного — хромал, бедолага, своих догонял… — рассказывал спокойно, как всегда, по-деловому тесть. — Просто не знаем, что делать с этой полицией. Припугнули бы их, что ли…

— Кто в полиции у вас?

— Да ты, Иванка, не знаешь их, — вступила в разговор Малакка, теща. — Сынок кулацкий начальником над ними. Батьку выслали, а он у тетки рос. Пожалели, на свою беду. Фамилия такая же, как и у нас, — Писарчук. Но мы не родня ему, нет…

Рассказал Иван и тестю, и теще, и жене заодно о положении на фронте.

— Далеко немцы зашли, это правда, — признался он. — Но Москву не взяли. Да если и возьмут, это еще не конец войне. Конец только тогда наступит, когда немцев с земли нашей прогоним. И фронт теперь не только там, докуда немцы дошли, а всюду, где наши люди есть. Растет сопротивление народа, все, кому дорога советская власть, кто не хочет отчизну свою в неволе видеть, поднимаются на борьбу. Идут кто в лес, а кто и к немцам — помогать нашим. И не бойтесь, не немцы нас — мы немцев победим. А насчет этой накипи, что всплыла, — полицаев, одно могу сказать: долго они не потешатся — сметем…