Борис Саченко - Великий лес

— Эге, мудрая, — покачал головой Николай. — Ничего не скажешь. И где только ума набралась?

— Прогнать эту гадину из хаты надо, — обернулась вдруг к Николаю Хора — она все время молчала, подкладывая на припечек, чтоб свет не ослаб, лучину и не забывая в то же время прясть. Молчала и слушала разговор брата с дочерью — словечка не пропускала.

— Так прогони, прогони, — словно бы издевался, поддразнивал Хору Николай. — Я тебе только спасибо скажу.

— И прогоню! — встала из-за прялки, дотянувшись до пола одной, здоровой, ногой, Хора. — А не прогоню, так… отравлю! Вместе с этим… приблудным!

— Чем ты их отравишь? — заинтересовался, посмотрел на сестру Николай.

— Найду чем…

И Хора, кутаясь в поддевку, вышла в сени.

Немного погодя пошла домой, к детям, и озабоченная, встревоженная Параска. А Николай Дорошка опять остался один на один со своими невеселыми думами…

Хора, как всегда, не удержавшись, вступила в разговор и сгоряча выпалила: «отравлю!..» Вышла из хаты во власти самых противоречивых мыслей и чувств и, стоя на подворье, долго не могла совладать с собою, успокоиться.

«Что же это я ляпнула?! Да еще не подумавши, вслух, — бранила она себя. — Правда, все свои были, Николай да Параска, они-то меня знают. И все же…»

Разумеется, Клавдию она, Хора, ненавидела. Ненавидела давно, еще до того, как та стала женой Пилипа, пришла сюда, на их подворье, жить. Очень уж не похожа она была на других, кого знала Хора, ничего не стеснялась, вечно зубы скалила — с хлопцами ли, с девчатами. Да и одевалась так, чтоб руки, ноги или еще что-нибудь напоказ выставить. Скромности, стыдливости, уважения к старшим у Клавдии отродясь не было. И здесь, в их доме, став женою Пилипа, Клавдия с первого дня повела себя так, будто и не люди Дорошки, а скотина, что ли. Расхаживала по хате, а то и в хлев бегала распатланная, в одной сорочке и так крутила ляжками, что смотреть противно. Командовать повадилась, как будто не она, Хора, после смерти Ганны, жены Николая, хозяйкой в доме была, а сама Клавдия, Сварит Хора поесть, она попробует и выплюнет — невкусно, мол. И выйдет из-за стола не евши, только нос задерет. А то крик поднимет — ложки, миски не чисто вымыты, в хате не прибрано. «Не чисто вымыто, не прибрано — так вымой чище, прибери, что я, служанка тебе?» — не выдержит, бывало, Хора. Но мыть, убирать Клавдия была не охотница. Если за что и возьмется, то выберет полегче. А все остальное по хозяйству ты, Хора, делай: и дров, воды наноси, и печь вытопи, и есть навари, накорми всех, постели застели, подмети в хате…

Сделал себе пристройку Пилип, думала Хора, вот переберутся — она и забот знать не будет. Как бы не так — Хора пораньше встанет, есть наварит, свиней, гусей, кур накормит, а Клавдия все в постели с Пилипом нежится. Сиди дожидайся, когда они встанут и одолжение сделают — есть придут. Не выдержал уже сам Николай — накричал на сына. Ему, Николаю, работать надо, он спешит, а они в постели валяются, вылеживаются, Клавдия сама себе стала готовить. Что она там и как готовила — один Пилип знает. Стычки у Пилипа с Клавдией начались. А Николай, тот Клавдию не то что невзлюбил — возненавидел. Люто возненавидел. Видеть ее, встречаться просто не мог… «Погибель на нашу голову Пилип привел, — говорил, возмущался он. — Вот уж хлюндра… Ну и выбрал сынок!» Николай да и Пилип не все про Клавдию знали, не все видели, что та вытворяла. Однако и того, что попадало на глаза, доходило до слуха, было достаточно, даже более чем достаточно. Мужняя жена, она с другими мужиками крутила! И где? Даже дома, на своем подворье. Идет однажды она, Хора, мимо хлева, видит — дверь снаружи не заперта. «Кому ж бы там быть?» Приоткрыла дверь, заглянула. А там, на сене, — тьфу, тьфу, она аж перепугалась! — Клавдия с Гришкой Сапуном. «Что ты тут делаешь?» — крикнула она от растерянности. «А тебе что, колченогая?» — отозвалась Клавдия. Лицо так и обдало жаром, вылетела из хлева как ошпаренная. И долго потом не знала, что делать: рассказать Пилипу или промолчать…

«А теперь этот Рыжман… — на ходу окрестила Хора нового Клавдиного дружка. — Так Николая, хозяина, избил, что вона — в постели лежит. Каково ему видеть все это и терпеть? А? И убираться же, мерзавка, никуда не желает, здесь жить собралась. О, только не это!.. И прогнать… Как, кто ее прогонит?.. Только и остается — отравить! И ее, погань, отравить, и Рыжмана этого. Даже если ее одну, то Рыжман тут не останется, уйдет…»

«Но грех же… Да и чем ты отравишь гадину эту? Сказать-то я сказала, а как сделать?..»