Борис Саченко - Великий лес

И снова взрывался злостью. Уже на сына, Пилипа. «Говорил же, не приводи в дом эту хлюндру. Нет, не послушался. «Или на ней женюсь, или ни на ком!» Ну, женился, отведал радости и счастья? А я теперь мучайся, что хочешь, то и делай… Верзилу привела откуда-то, и он тут распоряжается. А ты… Слова ему поперек не скажи, не пикни. И кто привел? Чуж-чуженица эта. И заступиться некому. Пилип далеко, а Иван…»

Вспомнив Ивана, задумался: «Может, он и правда добра и мне, и людям хотел. Только я и еще кое-кто не понимали этого, каждый за свое держался, привычное, старое. А Иван не хотел старого, ему новое было по душе. И не только для себя — для всех. И немало сделал, Если б не война, не колотня эта, сделал бы больше. Теперь слоняется где-то с винтовкой. Его разве попросить, чтоб Клавдию и ее верзилу к рукам прибрал? Да кинется ли, захочет ли мне помочь?..»

Вспомнилось, встало в глазах, как Иван с Василем Кулагой в лесу прощались, в который раз прозвучали в ушах слова, что сказал Иван напоследок Василю Кулаге: «Поесть захвати… Впроголодь живу». Подумал: «Надо было мне все же догнать Ивана, поговорить. А я… растерялся. Кинулся вдогонку, да поздно было. Теперь бы в самый раз и встретиться, и подмоги, защиты попросить, если б загодя договорились. На себя, на одного себя всегда я надеялся. Не думал даже, что может мне помощь понадобиться. А видишь, видишь… Что я сам с этими наглецами — Клавдией да Змитром — поделаю?.. Срам, позор. Чтоб у меня, в моей хате такое…»

Кряхтя — болел бок, болела нога: все-таки крепко ударился, — сползал с кровати, сгорбившись, сновал, метался взад-вперед по хате. И думал, думал, куда ткнуться, где защиты искать…

«Хоть бы посоветоваться с кем… С Хорой? С Костиком? А может, дочь, Параску, позвать?.. Попросить, чтоб с Клавдией поговорила. Или с матерью ее, с Марьей. Пусть бы убиралась Клавдия отсюда, из-под моей крыши, не срамила на старости лет…»

Окинул глазами хату. Наступал вечер, смеркалось. Костика, как и всегда, не было дома. Хлопотала у припечка, разжигая лучину, Хора.

— К Параске… К Параске сходи, — велел Хоре Николай. — Пускай придет, поговорить нужно…

Хора отложила лучину, поддевку — на плечи, ушла.

Возвратилась не одна, а с Параской. Снова взялась за свою лучину, дула на уголья, пока пучок лучины не занялся, не вспыхнул. А Параска прошла прямо к кровати, на которой лежал, не раздевшись, не укрывшись, отец.

— Что, тата? — спросила.

И села, настороженная, покорная, на край постели. Николай долго молчал, перебирал губами, как будто что-то жевал, да все не мог проглотить.

— Сходи… К сучке этой сходи, — наконец выговорил он. — Скажи, пускай убирается отсюда. Куда хочет, туда и убирается. Не могу я больше… Не могу терпеть этого позора…

Параска сжала в ниточку губы, на минуту сосредоточилась. Потом встала, ни слова не говоря, вышла.

Вернулась она от Клавдии быстро. Сказала, словно объявила:

— Не уйдет никуда Клавдия, здесь останется.

— Не уйдет? — поднял голову и сразу же проворно вскочил с постели Николай.

— Не уйду, говорит, и все. Хата, мол, Пилипова и ее. Сколько, говорит, хочу, столько и буду жить. И никто мне ничего не сделает.

— Никто ничего не сделает? — вскричал возмущенно Николай. — Чтоб на моем подворье да меня били, собачью свадьбу справляли? К Марье сходи, приведи ее сюда, я с ней, скажи, поговорить хочу! — приказал Параске.

Параска послушная была — слова против не сказала. Повернулась и пошла.

На этот раз ждать пришлось долго. И жила Марья далековато, и, видно, Николай был ей не указ, своя голова на плечах — что ей кого-то слушаться. С характером баба была, даром что голодранка. Потому, видно, и без мужика, одна жила. Кто ей, такой, угодит? Клавдия, не иначе, в мать удалась. И когда наконец звякнула щеколда, дверь отворилась и вошла Параска, ни сам Николай, ни Хора не удивились, что вернулась она одна, без Марьи.

— Почему Марья не пришла, что она говорит? — ел дочку глазами Николай.

— Говорит, нечего мне там делать. Сами разбирайтесь. Свой своего бьет — чужой не лезь, — устало садясь на скамью, выдохнула Параска.

— Свой своего… А она что — чужая? — не сводил глаз с дочери Николай.

— Говорит, Клавдия не маленькая, сама знает, что делает. Вмешиваться в ее жизнь она, мол, Марья, не станет. Не хочет с Пилипом жить — пускай не живет. А что до хаты, до подворья… Так оно, говорит, такое же Дорошково, как Ковдрино… Нечего присваивать, на то и революция была, чтоб всякую собственность ликвидировать… — пересказывала Параска Марьины слова. — Это вам говорит, и не царское время. Теперь вообще без всякой власти живем. Кто что хочет, то и делает…