Борис Саченко - Великий лес

— Ага, — все с той же деланной веселостью, с ехидцей ответила Клавдия. — При живом… новый…

— А если Пилип… вернется?

— Женим Пилипа. На другой женим, — хохотал на весь двор Змитро. Да так нагло, с вызовом, что Николай не сдержался — сжав кулаки, пошел на незваного гостя.

— Кто ты такой, чтоб гоготать, командовать тут? — прохрипел Змитро на глазах изменился лицом — бросил на завалинку сбрую, перестал хохотать. А в следующую секунду сгреб старика в охапку, швырнул наземь, предупредил:

— Ни на шаг не подходи. Подойдешь, руку подымешь — убью!

Засопел, зашмыгал носом Николай, встал с земли, медленно, припадая на левую ногу — ударился, падая, о завалинку, — ни на кого не глядя, молча потащился на свою половину.

Какое-то время на дворе была тишина.

— Х-ха, — первым подал голос, усмехнулся Змитро, — думал меня на испуг взять. Не на того нарвался. Что-что, а драться я умею.

— Еще как! — улыбнулась, довольная, Клавдия. — Ну и сила же у тебя. Только дотронешься до человека, а он — брык! — уже на земле.

— Да это ж так, без охоты, — скромничал Змитро. — А если б захотел, если б меня в злость ввели… Как пушинки, как мухи разлетались бы… О, на меня один раз вчетвером напали! Посмотрела бы, что я с ними сделал! И сами больше в драку не полезут, и другим закажут.

Лошадей отвели в хлев, сбрую внесли в сени. И не успели к себе войти, как распахнулась калитка — прибежали Матей Хорик и жена его, Мальвина. И прямо к Клавдии, давай расспрашивать наперебой — где их дочь, Надя, почему вместе с ними не приехала?

— Будет ваша Надя дома, погодите, — успокоила Клавдия соседей.

— Когда, когда будет? — не терпелось тем узнать.

— Ну, не зазимует же там с коровами, вернется. Со дня на день ждите.

— А почему не вместе вернулись?

— Потому что у нее своя дорога, а у нас — своя.

— А как она там? Все у нее ладно?

— Да не беспокойтесь. Вот только самолеты немецкие бомбят часто.

— Самолеты… Бомбят? — запричитала Мальвина. — Дак чего ж она не утекает?..

— Хромой черт этот, Хомка, не велит. О колхозных коровах печется. Да ничего, прижмет — и он убежит. Все бросит и деру даст.

— Так пускай бы утекали, — с подвыванием причитала Мальвина. — А то ж и убить могут… И зачем было мне, бедной головке моей, отпускать Надю с теми коровами, пускай бы, как другие, дома сидела, никуда не совалась бы-а-а…

— Они что, у Днепра? — спросил Хорик.

— Ага, переправляться хотели.

— Уж я знаю, что там за пекло. Сам был, видел…

И понуро, втянув голову в плечи, побрел со двора.

За ним, немного погодя, не переставая причитать, подалась и Мальвина.

А Клавдия и Змитро направились в пристройку, И несколько дней их больше никто не видел, потому что они никуда и не выходили. А если и выходили, лишь по нужде, за хлев. Только и слышно было, как выла, заходилась не то от слез, не то от смеха Клавдия, день ли, ночь ли на дворе, и люди не могли взять в толк, чего она так кричит — бьет ли, душит ее тот приблудный, никому не известный Змитро Шламак или ласкает. И диву все давались, потому что такого не бывало еще в Великом Лесе. Подумать только — при живом муже привести в хату чужого человека и днями, ночами напролет выть, хохотать на всю деревню!

Старые люди крестились, молодые усмехались, особенно когда Хомкину Парасю у Дорошкиной хаты видели: чего, мол, она там подсматривает? А Парася, сгорбившись, сновала вдоль забора, все Клавдию никак поймать не могла, расспросить, где муж, Хомка, когда он домой воротится. Заходить же в хату не осмеливалась: чего доброго, и ее так же толкнет, швырнет наземь новый Клавдии мужик, как швырнул, сказывают, давеча Николая Дорошку.

Николай Дорошка, лежа поверх постели, тоже слышал, хорошо слышал, что делалось по ту сторону сеней — не на его, а на Пилиповой половине. И бранился на чем свет, уши подушкой затыкал.

«Это ж подумать только!.. Кого в дом привела! И молчи, слова не скажи! Убьет! Такой не сжалится, не-ет! Да и кто я ему, чтоб меня жалеть? А терпеть… Как тут вытерпишь? Чтоб в моей хате сынова жена… собачью свадьбу справляла?»

Крестился Николай, просил, молил бога: «Боже, праведный и единый, помоги! Кто ж еще мне поможет, как не ты? Сам видишь, слышишь, какое распутство на твоих глазах творится. И это мне на старости лет, когда помирать пора. Чем я прогневал тебя, боже, за что, за какие грехи ты меня так жестоко караешь?.. Я ж никогда от тебя не отрекался, ни в самые счастливые, ни в самые черные дни мои. Помнил, всегда помнил…»