Борис Саченко - Великий лес

— Сбежала… Спряталась от грозы… А если б немцы в это время ехали? — нет-нет да и прорывалось у него.

— Так не ехали же, — оправдывалась жена.

— Счастье твое, что не ехали… И все же не прощу. Ничего тебе не прощу. И что сбежала, меня бросила, и что стол на себе один, как тот дурень ступу, через все Замостье тащил…

— Сам виноват! Мог, как другие, не ходить к кресту, А то, вишь, активистом стал, командовать захотелось.

— Смолкни, цыц! — стучал кулаком по столу, топал ногами Бабай. — Распустила язык, мелет что попало.

Не мог усидеть дома — ружье на плечо и подавался в лес. Бродил по дорогам и без дорог под нависью деревьев, втаптывал в землю шуршащее золото осени, падавшее и падавшее под ноги, и думал, думал под монотонный лесной гул. Ясное дело, жену, Соньку, надо бросать. Пускай одна помается с детьми. А то шибко умная стала! Ни уважения к нему, к мужу, ни ласки. Он ровно батрак какой-нибудь при ней. Знай тащи все в дом, семью корми, а она еще и покрикивает, языком, что на ум взбредет, молотит. Нет, хватит! И так долго терпел. Что, молодиц нет? И справнее найду, и добрее.

«Но тогда с хатой своей надо распрощаться», — возникла, всплыла осторожная мысль.

«Ну и что? Хат, что ли, мало? Можно молодицу с хатой взять».

«Так то ведь своя была!»

«Своя! А если она тебе горше чужой? Только и живешь, когда ты не дома, никто не дергает, нервов не треплет. Немцы приедут — попрошусь к ним на службу и… брошу Соньку. Пускай одна поживет, посмотрит, каково оно без мужа…» — твердо решил Евхим Бабай.

Поворачивал, шел к ямам, куда перепрятал зерно, которое возил по ночам в лес Иван Дорошка. Стоял, приглядывался, не побывал ли тут кто — человек или зверь, — не нашел ли, не отполовинил его добра, не выгреб ли все до дна. Нет, кажись, все на месте, все как было, никто тут не таскался, не лазил.

«В деревню бы все это перевезти! Да ведь Иван Дорошка с Василем Кулагой все время перед глазами маячат, на пути попадаются. Схватят за руку — не помилуют. Да и куда перевозить? К Соньке? Не-ет, лучше к новой женушке. Сразу богач, ни одна такому не откажет…»

Возвращался домой, снова выхаживал взад-вперед по хате, половицами скрипел, на жену, на детей злобные взгляды бросал. И видел, как никогда до этого, какая некрасивая, конопатая у него жена, какие чумазые от вечного недосмотра дети, какая грязь повсюду — стены не побелены, печь закопчена, засижена мухами. «Нет, надо бежать отсюда. И чем скорее, тем лучше. И так вона сколько живу, мучаюсь неведомо ради чего». Свет был не мил Бабаю. И он заводил снова:

— Ты бы… хоть пол подмела, помыла!

— Вот и подмети, и помой… Ты же ничего не делаешь — целыми днями палец о палец не ударишь, то ходишь все, то сидишь… А я света божьего из-за работы не вижу, — огрызалась Сонька.

— Что уж ты такое делаешь?

— Попробуй ты переделать, что я делаю. Навари, накорми… Ведра воды и то с колодца не принесешь.

— Я теперь на улицу не ходок.

— И раньше, когда выходил, не носил. А теперь… Да, а чего это ты снова на улицу не выходишь? Как мосты спалили, так и не выходишь.

Это было что-то новое. Евхим сбавил тон, спросил настороженно:

— Какие мосты? Кто спалил?

— Ха, а ты и не знал? — притворно смеялась, показывала свое превосходство Сонька. — Те, что через Старчанку и Болотянку…

— Когда их спалили?

— А когда ты по хатам бегал, гнал всех немцев встречать.

— Кто спалил?

— Кто хотел, тот и спалил. А ты… Не только над тобой — и надо мной люди смеются: ну что, мол, встретили немцев? А немцы те… до Болотянки доехали — и назад.

Коршуном на Соньку налетел, тряхнул за плечо:

— Так они все же ехали?

— Ехать-то ехали, да не доехали, — смеялась Сонька.

Опять несколько суток не знал покоя Евхим Бабай — то по хате сновал, то к мостам с ружьем за плечами бегал. «Так вот почему немцы не приехали — мостов-то не было, сожгли мосты. Но кто это сделал?» Перебирал в памяти, прикидывал, кто мог осмелиться на такое. «Видно, кто-нибудь не из наших… Потому что наши… Вот разве Дорошка Иван… да Василь Кулага… Но им-то это зачем?»

Побывав возле сожженных мостов, своими глазами увидев, как тщательно все было сделано — даже недогоревшие бревна, головешки в воду сброшены, — пришел все же к выводу: «Наверно-таки, они… Нарочно сожгли, чтоб немцев задержать, в Великий Лес не пустить… Даже если не они, то всем надо говорить: «Они!» Вот-вот, только так… Дойдет до немцев — за жабры Ивана и Василя возьмут, тряханут хорошенько.

А то расхаживают по деревне как ни в чем не бывало. Винтовки нацепили, чтоб страх на людей нагонять… И боятся их все, слушаются, как и слушались. Еще бы… Поди не послушайся!..»