Борис Саченко - Великий лес

Мать, счастливая, что сын вернулся, все топала и топала вокруг него — то что-нибудь вкусненькое подсовывала, то спрашивала осторожно, чтоб не обидеть сына, не разозлить:

— Ты бы, сынок, рассказал: где ходил, что видел?

Но Апанас не очень-то хотел рассказывать о своих мытарствах.

— Ай, мама, мало там было интересного, — отмахивался он. — Ну, голодал, ну, по лесам от немцев прятался.

— А какие они, немцы? — спрашивала мать. — Такие, как в ту, прошлую, войну были, али нет?

— Я в ту, прошлую, войну их не видел. А в эту…

— Ежли такие, как в ту войну были… — качала головой, вздыхала мать. — Так лучше бы и не знать их вовсе…

— Оно-то верно, — соглашался Апанас. — Да вот придут в деревню — хочешь не хочешь, а узнаешь…

— Лихо бы с ними, только б людей наших не расстреливали, саблями не рубили… А то как заладят… Боже мой! — крестилась на икону мать. — Начнут с одного, а кончат… Никогда не знаешь, кем кончат…

Умолкала мать, шла под поветь или на огород, что-то там принималась делать. Апанас опять задумывался, сосредоточивался на своем: «Вот ведь и неграмотная мать, а правильно рассуждает: только б не расстреливали… А будут же, видно, расстреливать! И с кого начнут? Могут и с меня…»

Похолодело, сжалось внутри, дух на секунду перехватило.

«Оправдываться перед ними, умолять?.. А может, пускай расстреливают? Глядишь, конец всему — мукам моим, заботам, сомнениям…»

«Но я же ничего еще не сделал, не успел сделать. И не сделаю! А я-то стихи мечтал писать, изучать историю… Я жить, жить собирался… И мать одна останется… Убиваться же будет, голосить по мне…»

Промелькнуло в глазах, представилось на миг — свежий холмик песка под сосенкой на кладбище, новый дубовый крест — и мать, распластавшаяся там, на холмике, под крестом, рыдает в голос… «Так было, когда отца хоронили, так и сейчас будет. Только в земле, в домовине, на этот раз лежать буду я…»

Не по себе стало от минутного видения, пол покачнулся под логами.

«Нет, что угодно, только не это… Я жить, жить хочу! Нет, нет!»

«А что ты сделаешь, если выведут из толпы, поставят к забору или к стене, винтовку наведут?..»

«Надо все сделать, чтоб этого не было!»

Забегала в хату мать, снова пыталась заговорить с сыном:

— А к нам, когда тебя не было, Иван Дорошка и Василь Кулага заходили. О тебе спрашивали.

— Что спрашивали? — оживлялся сын.

— Да ничего такого. Просто — где ты.

— И ты… что ты им сказала?

— Сказала — ушел. Как все — в беженцы.

— А они?

— Они ничего не знали, думали… дома ты… Видно, поговорить с тобой хотели.

Выходила из хаты мать, Апанас снова задумывался, углублялся в себя.

«Чего они приходили? О чем хотели говорить? А может, поискать их, Ивана Дорошку или Василя Кулагу? Рассказать, что у меня на душе, какие заботы покоя не дают? Они же здесь остались, собираются как-то жить и при немцах. Может, и мне в лес уйти, там до поры скрываться?»

«Не торопись».

«С чем не торопиться?»

«С выводами. Да и искать Ивана Дорошку и Василя Кулагу не торопись. Выжди».

«Чего ждать-то?»

«Ясности, определенности. Тем более что недолго ждать осталось. Раз немцы до Москвы дошли…»

«Наполеон взял Москву, а войну все равно проиграл».

«Когда это было? А теперь все по-иному может быть. Ничто в жизни не повторяется».

«Сидеть, ничего не делая, ждать?»

«Иной раз лучше посидеть без дела, чем суетиться, делать что попадя. Муху видал в паутине? Чем больше мельтешит, рвется, тем хуже запутывается… А вдруг и без твоих усилий все обойдется, уладится… Больше бы не нагрешил, а то никто уж не пожалеет, никто не выручит…»

И Апанас сидел дома, ничего не пытаясь предпринять. Все ждал чего-то. А чего — и сам не знал, сказать определенно не мог.

Неширокая полевая дорога вывела Пилипа на шоссе. По шоссе мчались машины-полуторки, груженные разной военной амуницией, с тяжелым ревом шли танки, а по обе стороны его бесконечным потоком тянулись люди: красноармейцы и штатские — мужчины, женщины, дети. Красноармейцы, измотанные, запыленные, несли за плечами винтовки, ранцы, скатки шинелей; штатские гнали коров, горбились под узлами, котомками, чемоданами с домашним скарбом. Люди и машины двигались в одном направлении — с запада на восток. И, прежде чем самому влиться в этот поток, Пилип присел на траву и долго смотрел издали на людей, гонимых конечно же боязнью попасть в руки врага.

«Все бегут… А куда?» — думал Пилип.

Надежды догнать свою команду у него уже не было. Команда могла пойти другой дорогой, могла задержаться в пути, — надо же было и переодеться в военное, и оружие получить. Но не идти же ему, Пилипу, назад, не возвращаться к Днепру. Посидев на траве и собравшись с силами — у него все еще кружилась, побаливала голова, и он не знал, отчего это: оттого ли, что сильно хотел есть и пить, или что его засыпало землей на переправе, — поднялся на ноги. Но присоединиться, как был намерен, к людскому потоку не успел — услыхал вдруг над головой нарастающий гул самолетов. Не раздумывая, чьи самолеты — свои или немецкие, — упал, рухнул, как подкошенный. Не прошло, видно, и минуты, как земля под ним содрогнулась, заходила. Черные раскидистые кусты — один, второй, третий — выросли вдоль шоссе. Люди бросились врассыпную…