Борис Саченко - Великий лес

«А ведь, наверное, ученики. Я их учил по-хозяйски относиться к школьному имуществу, а они…» — болезненно кольнуло в самое сердце.

Но тут же успокоил себя:

«Всегда были и, пожалуй, будут такие, кто ни о чем не думает, никого не слушается, кому удовольствие устроить какую-нибудь пакость. И как бы мы ни старались, ни лезли из кожи, они не переведутся».

«И все равно нужно стараться, делать все возможное, чтоб их не было. Или, во всяком случае, было как можно меньше. Да-да, меньше. Школа же учит не только читать, писать, считать, но и быть человеком. Человечности, добру учит! И нельзя откладывать, надо начинать работу. Школа должна работать. Лучше пусть дети учителя слушают, чем кого придется, лучше пусть та уроке сидят, чем шляться где попало…»

Повернул, пошел назад, к дому.

Алина Сергеевна не узнала мужа, когда тот возвратился, — так он был воодушевлен, уверен в себе.

— Ты где это был? — спросила она с любопытством.

— В школе.

— В школе? — удивилась Алина Сергеевна. — Чего тебя туда носило?

— Да, понимаешь, сам не знаю. Потянуло… И, знаешь, не жалею, что пошел. По дороге кое-что прояснилось для меня.

— Что именно? — широко открытыми глазами смотрела на мужа Алина Сергеевна, словно узнавала в нем того, прежнего, каким он был в далекой молодости.

— Занятия в школе начинать нужно.

— Может, не стоит спешить? — неуверенно, в раздумье произнесла, осмысливая то, что сказал муж, Алина Сергеевна.

— Наоборот, надо. Пока немцы сюда не пришли, пока тут еще советская власть… Когда придут, возьмут все в свои руки… Кто знает, как оно будет. А начнем — остановить уже вроде неловко. Да и для нас… Начал — работай. Сколько же дети без школы лодыря гонять будут?

Алина Сергеевна задумалась над услышанным.

— А ты же возвращаться сюда, в деревню, не хотел? — как бы с упреком сказала она.

— Иной раз и поплутать нужно, чтобы потом найти то, что потерял, чего искал. Считай, что все эти дни я блуждал в потемках. А сегодня нашел.

И он торжественно сел за свой рабочий стол, стоявший в углу у окна, стал выдвигать ящики, где обычно лежали у него школьные планы, разные бумаги, карандаши, ручки.

— Ты бы хоть позавтракал, — умоляюще сказала Алина Сергеевна.

Но Андрей Макарович уже ее не слышал — весь ушел в мысли, внезапно нахлынувшие, навалившиеся на него: мысли о школе, о том, как начать, как лучше организовать занятия, учебу.

Евхим Бабай уже входил в Ельники, когда вдруг его остановил грубый, властный окрик:

— Стой! Ни с места!

Он не сразу сообразил, что эти слова относятся именно к нему, а потому обернулся медленно, неуклюже, лишь чтобы посмотреть, кто это кричит и на кого. Но тот же самый грубый, властный голос предупредил:

— Еще один шаг — и я стреляю!

«Видно, все же мне кричит, — екнуло сердце. — Эх, не надо было идти. Жена хоть и дурища, а верно говорила — не ходи, а то доходишься».

Втянул голову в плечи, застыл на месте. И тотчас увидел, как из-за угла концевой хаты с винтовкой наизготовку вышел незнакомый человек. Рослый, плечистый, с белой повязкой на рукаве, на которую и обратил особое внимание Евхим Бабай.

«Не власть ли какая?» — подумал.

— Ружье! Ружье давай сюда! — приказал человек с белой повязкой, подходя ближе.

Евхим растерялся. Как это понять — ружье давай? Ружье же не чье-нибудь, а его, Евхима Бабая. Сам покупал, за свои деньги. По копейке собирал, скупился, отрывал от себя, от детей, чтоб купить. И вдруг — «давай»!

— Ты что, глухой? Ружье, говорят тебе, давай! — повторил человек с белой повязкой.

— Да ружье-то мое!

— Ты кто такой, откуда взялся? Приказов, что ль, не читал?

— Каких приказов?

— Да на каждом столбе висят!

Евхим потоптался на месте, поглядел вокруг — где те приказы? Но тот, с повязкой, опять крикнул властно и грубо:

— Руки! Руки вверх!

И, прежде чем Евхим Бабай опомнился, влепил ему оплеуху. Да такую, что Евхим не удержался на ногах — так и сел в грязь, в лужу. В голове зазвенело, потемнело в глазах. Не столько, видно, от боли, сколько от злости. В следующее мгновение Евхим вскочил и, как рысь, метнулся на человека с повязкой. Обхватил его выше пояса, хотел повалить. Но человек был силен и, видно, искушен по части драк — сперва наотмашь ударил Евхима прикладом в грудь, а потом, когда тот зарылся в грязь носом, стал месить, бить его по чему попало, люто, озверело, с яростью, время от времени приговаривая:

— Вот тебе! Вот так! Вот так!