Марсель Пруст - Обретенное время

Композиционная случайность ОВ в немалой степени предопределена: поскольку конечный пункт, изложение концепции «непроизвольной памяти», был установлен Прустом с самого начала, предшествующее повествование лишь мотивировало его «обретение», состоявшееся в исходной точке. До того как герой обретет смысл творчества (а творчество, и даже создание шедевра — единственное, что может оправдать его бесцельное существование), книга обречена быть реестром случайных вещей; пока герой не дошел до конца и не стал повествователем, произведение — лишь «г‑жа де Севинье своего времени» и прекрасный памятник «Прекрасной эпохи». Чтобы вещи стали образами, а текст — книгой, их следовало преобразить «непроизвольной памятью»; до последних страниц повествования его герой, как и читатель, ничего не знает о самом главном секрете мира, в котором он живет; секрете, для которого его мир — лишь «непроизвольная» экстраполяция. И эта концепция заслуживает отдельного рассмотрения.

3. Память непроизвольная

По форме речь идет о восприятии времени. По-видимому, эта «философская» проблема оказалась в фокусе внимания Пруста благодаря Бергсону, — Пруст посещал лекции автора «Творческой эволюции», а кроме того был связан с ним родственными отношениями (философ был женат на двоюродной сестре писателя). Однако интерес к вопросу оказался длительнее его изучения. Первые наброски концепции датируются последними годами XIX столетия, а итоговые упоминания — последними месяцами жизни автора. Вкратце изложить ее можно так: мы не фиксируем явление в настоящем, оно доступно для нашего сознания / воображения лишь в тот момент, когда оно становится воспоминанием. У настоящего воспоминания должен быть физический повод. Само воспоминание, точнее его процесс, понимание времени, время отменяет. Прошлое, которое можно осмыслить, тотальнее настоящего, оно не оставляет ему места. Но фиксация событий происходит вне зависимости от состояния наблюдателя. А это значит, что время, ушедшее на воспоминание, также подлежит воспоминанию — этот процесс бесконечен. Рано или поздно воспоминание становится текстом (цель всего сущего — стать произведением искусства: слова, сказанные не Прустом, но под которыми он бы мог подписаться, пишут Робише и Рождерс), который уже вспоминает себя самостоятельно.

По сути же речь идет о творческом методе. Воспоминание «силами рассудка» — пустой перебор фактов, «непроизвольная память» — блаженство и упоение. Эпизод «мадленки» для Пруста, по-видимому, был глубоко личным опытом (следует отметить, что «мадленка» как таковая фигурирует уже на завершающем этапе работы: прежде был бисквит и прочие кондитерские изделия); вполне возможно, этот психофизический процесс для автора и повествователя явился одним из основных побудительных мотивов создания текста; его переживание, в свою очередь, сделало возможным создание сложной ткани повествования с тысячью пересекающихся линий за сравнительно небольшой срок. И всё это вопреки тому, что фактический смысл рассказа заключался в его приведении к известному знаменателю, к заранее составленному уравнению работы — трактату о непроизвольной памяти и старости, то есть о бессмысленности жизни без творчества, как таковой.

4. Кольцо памяти и призвания

Итак, по заранее определенному условию, композиция «Поисков» должна была оказаться кольцеобразной: за седьмым томом следует первый, он возникает как его следствие; когда физически потерянное время героя заканчивается, начинается духовно обретенное время повествователя. In my end is my beginning, гласит его теорема. Восьмой том, который разорвал бы эту вечность, возможен только в виде пастиша (— дом престарелых в отеле венецианских послов, роман Жильберты и герцогини де Германт и т. д.). Однако пока у Пруста не было формального решения композиции — было только «концептуальное», текст продолжал расти как на дрожжах: заявленной целью творческого поиска был «выход за рамки», «попытка увидеть за явлением нечто другое», но сам поиск и путь повествователя заведомо обладал конечной остановкой. По-видимому, для самого Пруста фактическим завершением эпопеи стали два абзаца о колокольчике на садовой калитке и воспоминание о плаче ребенка — эпопея вернулась к исходной точке и, таким образом, была завершена. Последний абзац связал два предела; тогда-то, весной 1922 г., Пруст написал слово «Конец», о чем наутро сообщил Селесте Альбаре (одному из прототипов Франсуазы). За последней страницей читатель оказывается у первой, и первая звучит иначе. Это уже другой роман, читатель является его соавтором.