Сомерсет Моэм - Карусель

— Не сомневаюсь, что если мистеру Фарли будут удалять зуб, он позаботится о том, чтобы ему сделали хороший наркоз.

— Полагаю, служители Бога оправдывают боль лишь потому, что она якобы совершенствует характер, — горячился Фрэнк. — Если бы они не были столь невежественны, то знали бы: она не требует никакого оправдания. Можно с таким же успехом утверждать, что сигнал об опасности совершенствует движение поезда, ведь в конце концов боль — это не что иное, как указание нервов на то, что организм находится в обстоятельствах, пагубных для него.

— Не надо читать мне лекций, Фрэнк, будьте умницей! — ласково пробормотала мисс Ли.

— Но если человек видит столько же боли, сколько я, он знает, что она не облагораживает, а огрубляет. Она заставляет людей погружаться в себя и делает их эгоистичными. Вы и представить не можете, как страшны проявления эгоизма при физических страданиях: капризы, нетерпение, несправедливость, жадность. Я мог бы назвать десяток-другой не самых страшных пороков, которые порождает боль, но ни одной добродетели… О, мисс Ли, когда я вижу все мучения этого мира, я так благодарен за то, что не верю в Бога!

Фрэнк заметно волновался и беспокойно расхаживал по комнате.

— Долгие годы я день и ночь трудился над тем, чтобы отличить правду от лжи. Я хочу ясно оценивать свои поступки и идти по жизни твердым шагом, но все равно попадаю в лабиринт из зыбучих песков. Я не вижу смысла в устройстве этого мира и иногда прихожу в отчаяние. Все, кажется, лишено смысла, как в безумном сне. В конце концов, ради чего все это: усилия, борьба, надежда, любовь, успех, неудача, рождение, смерть? Человек отделился от дикой природы исключительно потому, что был свирепее тигра и хитрее обезьяны. И наименее вероятным мне кажется предположение, что в один прекрасный день человечество достигнет состояния, близкого к идеальному. Мы верим в прогресс, но прогресс — это не что иное, как перемены!

— Признаюсь честно, — перебила мисс Ли, — иногда я спрашиваю себя: что поимели японцы, когда позаимствовали цилиндры и брюки у западной цивилизации? Интересно, есть ли причины у малайцев в лесах или канаков на островах завидовать лондонским обитателям трущоб?

— И чем все это закончится? — продолжал Фрэнк, слишком поглощенный своими мыслями, чтобы слушать. — Какая от этого польза? Несмотря на все усилия, я до сих пор даже смутно не представляю ответ. И я не знаю, что есть добро, а что — зло, что высоко, а что низко. Я не знаю, имеют ли слова какой-то смысл. Иногда люди кажутся мне калеками, которые вечно пытаются скрыть свое уродство, толпятся в душной комнате, освещенной одной коптящей свечкой. И они жмутся друг к другу, желая согреться, и вздрагивают при каждом неожиданном звуке. И думаете, в ходе эволюции выжили именно самые лучшие и благородные, чтобы их гены передались другим? Нет, как раз самые хитрые, грубые и сильные.

— Меня ужасно утомила бы необходимость столь сильно напрягаться, дорогой Фрэнк, — ответила мисс Ли, еле заметно пожав плечами. — Один мудрый человек сказал, что в отношении мироздания можно задать немало вопросов, а ответить нельзя ни на один. В конце концов, все мы признаем этот факт, и это не мешает нам принимать пищу с удовольствием, хотя вопросы по-прежнему себе задаем. Что касается меня, я считаю, что у прогноза о конце человечества не больше оснований, чем у средневековой гипотезы (простите, если покажусь вам слишком начитанной), будто небесные тела движутся по кругу, потому что это самая идеальная геометрическая фигура. Но уверяю вас, я не испытываю ни малейших проблем со сном по ночам. Я тоже пережила волнительный период в молодости, и, если пообещаете, что не сочтете меня занудой, я расскажу вам об этом.

— Пожалуйста, расскажите, — попросил Фрэнк.

Он сел, вперив в мисс Ли проницательный взгляд, и она, словно не раз обдумывала этот вопрос, заговорила быстро, ее мысли были упорядочены, а фразы — красивы.

— Знаете, я воспитывалась в строжайших евангелистских принципах, повелевавших верить в определенные догмы под страхом осуждения на вечные муки. Но в двадцать лет, точно не знаю почему, все это стало мне чуждо. Видимо, вера — вопрос темперамента. Добрая воля никак с этим не соотносится, и когда я думаю, насколько невежественна была, то поражаюсь, что таких непродуманных доводов хватило для разрушения предрассудков, сложившихся за много лет. Тогда я была уверена, что Бог не существует, а теперь настаиваю на том, что я не уверена ни в чем: это помогает избежать неприятностей. Кроме того, каждый раз, когда принимаешь какое-то решение, лишаешься объекта для размышлений. Но все же я не могу удержаться от мысли, что для здравого взгляда на жизнь необходимо убедить себя в том, что нет никакого бессмертия души.