Хаим Граде - Мамины субботы

Другой, торговец зерном Шая с бородкой лопаточкой, задумался, жуя губу, и протянул с печальным напевом:

— Теперь Алтерка-гусятник — сущий кантор.

Улица потихоньку забывает гусятника, словно он уже обратился в прах. Но иногда случается, что мимо пробегает торговец зерном Шая с бородкой лопаточкой, запыхавшийся и вспотевший, чуть ли не кипящий от жары. Он приносит свои обожженные пятки с тех дальних улиц, где ноги утопают в раскаленном асфальте, как в расплавленной смоле. Ему надо на еще более дальние улицы, где высокие окна домов отражаются в окнах проезжающих автомобилей, отчего возникает игра лучей, сверкание, мерцание, световая чехарда. Но вдруг Шая останавливается, он видит, как Лиза-гусятница несет из аптеки обклеенные рецептами бутылочки с лекарствами. Она проскальзывает тихо, как привидение, не видя никого, не слыша уличного шума. Она лишь кивает Веле, сидящей в воротах торговке фруктами, которая бросает на нее молчаливый вопрошающий взгляд… Лиза входит во двор, застыв в своей печали, словно вдова, вернувшаяся с кладбища. Шая смотрит направо, смотрит налево и замечает бакалейщика Хацкеля.

— Как у него дела? — Шая показывает на ворота, в которые вошла Лиза.

— Он уже все, — вздыхает Хацкель и бежит в свою лавку. Там его ждут покупатели. Он должен отмеривать, отвешивать — день не стоит на месте.

— Весь мир — суета сует, — вздыхает торговец с бородкой лопаточкой и торопливо идет по своим делам.

Но однажды происходит событие, напоминающее улице, что гусятник еще живет и мучается.

Однажды в знойный день после полудня, когда влажная жара опускается все ниже, усыпляя уличных торговок, сидящих у высохших сточных канав, и загоняя лавочников в дальние углы их лавок, на спуске улицы появляется Хаська-мясничиха.

Заспанная, зевающая, она трясет своими толстыми боками, наслаждаясь собственной упитанностью. Одно плечо у нее залихватски приподнято, а другое приопущено. Она идет лениво и медленно, как заведено у бой-баб, знающих свою силу и демонстрирующих небрежную уверенность, но на красном, как свекла, распаренном жарой лице воинственно пылают ее косые глаза. На руке у нее висит ридикюль, подаренный ей Алтеркой-гусятником, а на макушке игриво покачивается шляпка, тоже Алтеркин подарок. Она останавливается возле моей мамы.

— Как дела у Алтерки?

Мама опускает взгляд и молчит.

— Вам не подобает со мной разговаривать? — орет Хаська. — Тому, кто скажет, что я виновна в болезни Алтерки, я выцарапаю глаза. Он сам рассказал мне по пьянке, что пнул сапогом кошку и она издохла. За это Бог и наказывает его.

— Хаська, храни Бога в сердце и уходи, — просит ее моя мама. — Ты же еврейка, ты должна понять, как страдает Лиза. Ты видала всяких мужчин, а у нее умирает муж. Уходи.

— Не волнуйтесь. Я, конечно, не сестра милосердия, как невеста вашего сына, но сердце у меня есть. Я хотела бы переговорить с Алтеркой, чтобы он не унес с собой обиду на меня, но из-за его жены я этого делать не стану. Над улицей я смеюсь, — кричит она еще громче, чтобы слышали все вокруг. — Меня не волнует то, что про меня говорят люди. Это Алтерка за мной бегал, а не я за ним. Теперь за мной бегают муж торговки сладостями, Элинька-высокий и еще десяток других кобелей. Но вы же раввинша, вот я и хочу, чтобы вы знали: я не виновата, Алтерка сам виноват, он пнул сапогом кошку и она сдохла. За это Бог и наказывает его.

Хаська уходит, издевательски улыбаясь и заглядывая в лица болванов-мужиков, чьи головы торчат из дверей магазинов, как коровьи морды из стойла. Она нарочно крутит своей толстой задницей, а в ее косых глазах синим пламенем пылает ад. Там сидит дьяволица и издевается: видите, что я за штучка… Еще одна болячка Веле!

— Мразь, — потихоньку ругают ее женщины: они боятся Хаськи, Господи, спаси и сохрани от ее большого рта! — Ну и здоровущая же она, кровь с молоком, земля трясется под ее шагами.

Появление Хаськи напомнило улице, что гусятник борется с ангелом смерти. Но вместо жалости к Алтерке в соседях пробудилась старая ненависть к нему.

Долгие годы гусятник и гусятница откармливали черного кота, возлежавшего на обитом жестью столе и даже не прикасавшегося к сложенным там же тушкам гусей. В конце концов кот протянул ноги, потому что даже слон не живет вечно. И у гусятника стали сменяться кошки. Они у него не задерживались. Одна обожралась остатками от разделки птицы и издохла. Другая ушла гулять и не вернулась. Сманила какая-нибудь хозяйка или поймали собачники. Третью гусятник сам выгнал, потому что она запаршивела. Может быть, одну из своих питомиц он и пнул сапогом. Улица решила, что это убитая кошка терзает Алтерку, не дает ему умереть. Только Шая, торговец с бородкой лопаточкой, смеялся над этой историей: