Хаим Граде - Мамины субботы

— Раввинша, как дела у гусятника?

— Я не раввинша, — говорит мама.

— Как это вы не раввинша? Отец вашей невесты раввин, и сами вы носите парик, значит, вы раввинша. Так что же говорит ваша невеста о гусятнике? Как у него дела? — спрашивают, подмигивая, лавочники, тихо, чтобы не услышала гусятница.

— Ну, как у него могут быть дела… — Мама не поднимает глаз от своих корзин. Она боится сказать правду, боится, что по лицам соседей Лиза поймет, насколько в действительности плох ее муж.

Впрочем, со временем Лиза сама догадалась, каково положение Алтерки. Она закрыла свою гусятню и все время сидела с мужем. Улица перестала осторожничать с разговорами на эту тему. Люди собирались у ворот и пространно обсуждали болезнь Алтерки.

— У нее целый тюк неприятностей, я имею в виду Лизу-гусятницу. — Сплетница Марьяша шмыгает носом, словно собираясь заплакать. — Раньше муж даже не смотрел на нее из-за мясничихи Хаськи. Только когда болезнь совсем его подкосила, он вспомнил, что у него есть жена. Что вас тут удивляет, люди? Ему досталось по заслугам за его дурные дела. Я предсказывала, что Хаська выдоит у него все деньги и бросит его. Но что из-за этого он будет стоять одной ногой в могиле, я не ожидала.

— Это у него от оплеухи, — вмешивается торговка сладостями. — Элинька-высокий врезал гусятнику так, что тот полетел кувырком. «Ну что, вонючка, несладко? — спросил Элинька-высокий. — Куда ты лезешь? Ты что, не знаешь, что Хаська — моя баба?» — И он дал ему еще одну затрещину. От нее гусятник врезался в клетку с курами. Дай Бог, чтобы на всех неверных мужей нашелся такой Элинька! — яростно кричит торговка сладостями, и ее горечь можно понять: ее мужу, меняющему, по словам Марьяши, любовниц как перчатки, везло как иноверцу. Никакой Элинька на его пути не попадался.

— Да ладно вам, не говорите ерунды, — смеется над торговкой сладостями Марьяша. — Оплеухи Элиньки взволновали Алтерку не больше, чем муха, севшая ему на нос. Его унизил смех Хаськи. Когда Элинька лупил его, она стояла и хохотала над болваном, который позволил ей себя надуть. Именно то, что его выставили дураком, и привело его к болезни, потому что оплеуха проходит, а слово в могилу сводит.

— Тьфу на вас, сплетницы, — сплевывает Хацкель-бакалейщик. — Даже умереть спокойно не дадите.

— Вам мы дадим умереть. — Марьяша упирает руки в боки. — Вас мы похвалим больше, чем гусятника. Хацкель, скажем мы, сидел, выпучив глаза. Он говорил, что его разоряют нищие, которые обивают пороги по понедельникам.

Хацкель стоит в растерянности, а люди вокруг смеются над ним. Моя мама поднимается с места:

— Вам, Марьяша, только сплясать осталось. Не забывайте, что у вас маленькие дети. Прежде чем оговаривать больного, попросите Бога, чтобы вам самой не пришлось бегать по врачам. И для вас тоже будет лучше, если вы не будете поливать грязью лежащего при смерти, — предостерегает она торговку сладостями.

Сплетницы пугаются ее предостережений и, ворча, что эта торговка фруктами слишком много о себе воображает, убираются восвояси. Конечно, говорят они, у нее сват раввин, вот она и стращает людей, поучая их, как раввинша. Ее сын взял себе невесту — полуврачиху, чтобы не надо было бегать по врачам, но как бы там ни было, лучше с ней не связываться.

Улица не собиралась перемывать кости больному гусятнику. Между ним и его соседями годами шла открытая война. Теперь они опасались, как бы он не подумал, что они ему мстят. Если бы Лиза пожелала, чтобы соседи навещали больного, никто бы не отказался. Но она всех избегает, как врагов. Лиза верит в будущую невестку Вели, потому что она тут чужая и у Лизы нет с нею счетов, — так говорили соседки.

Однажды я зашел к больному и был с ним в то время, как Фрума-Либча переворачивала его и давала ему лекарства. Он не переставая стонал и не разговаривал со мной. Когда я уже собирался уйти, он посмотрел на меня своими затуманенными глазами и жалко улыбнулся.

— Прости меня за то, что мучаю твою невесту и порчу тебе радость. Я помню тебя еще мальчишкой. Не беспокойся, недолго уже тебе страдать из-за меня. — Он поднял глаза к потолку, и я не знал, к кому он обращается — ко мне или к своей жене Лизе. — Может быть, Бог сжалится и вскоре заберет у меня душу.

Когда об этом стало известно улице, люди увидели в словах гусятника покаяние. Лавочник Хацкель набожно зажмурил глаза и сказал, раскачиваясь, как в молитве:

— Ой, во что превращается человек! Алтерка, который был таким крепким и так наслаждался жизнью! Алтерка, который не давал спуску обывателям и не считался даже с резниками! Алтерка, который лягался и нарушал заповеди Торы, делая все что хочется! Чтобы этот Алтерка говорил с такой покорностью, чтобы он просил прощения у мальчишки и ждал, когда Бог возьмет его душу? Ой, во что превращается человек!