Александр Хьелланн - Гарман и Ворше

— Лгать я не могу! — воскликнул он. — Скорее уж откажусь от своего будущего!

— Но разве этого достаточно?

— Что вы хотите сказать, фрекен?

— Вам кажется, что вы сделали все, что могли, просто свернув с пути в силу своих убеждений? Будь я мужчиной, — Ракел выпрямилась, — я именно искала бы битвы, а не пряталась бы в кусты!

— Я тоже не спрячусь в кусты! — ответил кандидат Йонсен.

— Надеюсь, что вы этого не сделаете: здесь хватает людей, которые именно так поступают. — Она взглянула на дом, к которому они теперь подошли вплотную. В открытых дверях, ведущих в сад, стояла фру Фанни и шутливо болтала с Дэлфином. Пастор Мартенс и Мадлен направлялись к крокетной площадке, а Якоб Ворше с папиросой во рту глядел им вслед.

Ракел быстро обернулась к кандидату Йонсену:

— Я не знаю ничего более жалкого, чем бездействие человека, который не решается ни словом, ни поступком доказать, насколько он враждебен привычным, общепризнанным мнениям. Тот, кто пытается ловко лавировать в жизни, тот в моих глазах — трус!

Сказав это, она быстро направилась к дому; директор школы постоял еще мгновенье и пошел вниз по усыпанной песком дорожке, погруженный в глубокие размышления.

Якоб Ворше спросил ее, когда она проходила мимо:

— У вас нет настроения сыграть партию в крокет? Мне кажется, грешно оставлять вашу кузину одну играть с капелланом.

— Вы можете оставить свое сочувствие при себе, господин Ворше! — ответила Ракел таким тоном, что он только отступил и поглядел на нее. — Я думаю, наоборот, Мадлен отлично чувствует себя в обществе пастора. Это общество как раз по ней!

— Прошу прощенья! — отвечал Ворше добродушно. — Я не собирался быть назойливым, но у меня создается впечатление, что ваша юная кузина обладает огромной жизнерадостностью, которую ей негде применить.

— Не знаю, действительно ли в Мадлен столько скрытой любви к жизни. Откровенно говоря, мне не нравятся люди, которые не решаются открыто высказывать то, что в них таится…

— Не решаются? — переспросил он с удивлением.

— Да. Я именно сказала: «не решаются»! Чем же иным, как не отсутствием смелости, можно назвать это стремление скрыть свое внутреннее я , свои убеждения, жить, играя комедию с утра до вечера? Пожалуй, уж лучше поступать так, как ваш приятель, вон тот, — она кивнула в сторону Дэлфина, — который выставляет напоказ свои убеждения и разбрасывает их повсюду в виде парадоксов и острых словечек.

Якоб Ворше теперь понял, что Ракел склонна беседовать на более серьезные темы, чем он ожидал.

— Я часто замечал, — сказал он, переходя на серьезный тон, — что вы, фрекен Ракел, считаете, будто долг каждого человека всегда прямо высказывать свое мнение, когда он чувствует, что задеты его убеждения; но позвольте мне объяснить вам…

— Я не нуждаюсь ни в каких объяснениях, — перебила она. — Вы и не обязаны мне их давать. Но я повторяю: это — трусость!

Она раскаялась в этом слове, как только произнесла его. Оно сорвалось лишь потому, что она только что употребила его в разговоре с Йонсеном. Но тем не менее Ракел вошла в дом, не вступая в дальнейшие объяснения.

Якоб Ворше стоял, задумчиво попыхивая папиросой. Недовольство и дурное настроение, которое он уже давно замечал в ней, наконец разразилось вспышкой. Он знал, что Ракел имела в виду: она считала его трусом.

Их взаимоотношения сразу приняли товарищеский оттенок, который исключал всякое ухаживание. Она с самого начала сказала ему, что так и должно быть, если они хотят быть друзьями. Он согласился, и они много разговаривали, но в последнее время эти беседы почти прекратились.

Оглянувшись, Якоб Ворше увидел прямо перед собой Йонсена, идущего по аллее с опущенной головой. Ворше сразу сообразил, что было причиной необычайного раздражения Ракел, но это открытие не способствовало улучшению его настроения.

Амтман Йуорт и адъюнкт Олбом уединились в старой беседке за плотиной. По воскресным дням, бывая в гостях в Сансгоре, они охотно держались вместе и склонны были немного позлословить.

Амтман Йуорт принадлежал к старой служилой аристократии и ревниво оберегал свое достоинство. Но после замужества дочери (Мортен Гарман был лучшей партией, какую можно было найти во всей округе) его слишком чувствительное самолюбие все чаще сталкивалось с непоколебимым самомнением, которое развилось в семье Гарманов на почве их все растущего богатства.

Поэтому адъюнкт мог развязать свой язычок и позлословить вволю, к чему он был особенно склонен после хорошего обеда.