Александр Хьелланн - Гарман и Ворше

Спорившие уже давно отклонились от женского вопроса. Якоб Ворше тщетно старался держаться именно этой темы; перешли к обсуждению новой литературы, причем изрядно покритиковали немало книг; затем затронули и внешнюю и, наконец, внутреннюю политику; спор становился все острее и оживленнее, и деление на партии обозначалось все яснее. Теперь больше говорил пастор. Голос Олбома дошел до самых высоких нот, амтман ни разу не мог продвинуться дальше вступительных речей, — он несколько раз ударил себя по ордену Звезды и сказал: «За бога и короля!», и прежде чем кто-нибудь успел ему возразить, разговор уже перекинулся на «безверие нового времени!»

Якоб Ворше попробовал было возразить против такого отклонения от темы, но пастор Мартенс, голос которого был так же спокоен, как в начале беседы, объявил, что вокруг этого, по сути дела, и вертится весь их спор: «безверие нового времени» — вот фон для всего, что теперь происходит! И все, что сейчас было изложено «с определенной стороны», коренится именно в этом!

С этим согласились и амтман и адъюнкт, но Якоб Ворше снова выпрямился резким движением, лицо его побледнело, и он начал:

— Господа…

Тогда консул сделал знак йомфру Кордсен, и она открыла двери в столовую. Яркий свет из открытых дверей озарил комнату широкими ослепительными полосами. Только теперь все заметили, что проговорили до полной темноты. Мужчины пополи дам в светлую уютную столовую.

Теперь можно было передохнуть после битвы, но все так сильно переживали ее, что общее настроение оставалось все-таки несколько напряженным.

— Где ты достала таких великолепных омаров, мать? — спросил Мортен, который внезапно оказался на месте; никто не заметил, как и откуда он появился: он не пропускал ни обеда, ни ужина.

— Омары прибыли с дядюшкой Рикардом, — отвечала фру Гарман. — Насколько я знаю, у него там, в Братволле, есть рыбак, который доставляет ему прекрасных омаров!

Она уже взяла немножко икры. Фру Гарман кушала только икру: она была такая свежая и кораллово-красными полосами выделялась на белом блюде.

Щеки Мадлен стали почти такого же цвета, как омары; она низко наклонилась над своей чашкой чая. Пер и все прошедшее были теперь так далеко от нее, что, когда она подумала о своем решительном плане открыто рассказать обо всем, эта мысль показалась ей безумной. Как хорошо, что никто из присутствующих здесь не имел ни малейшего представления о том, что она чуть было не влюбилась так нелепо!

Вечером, когда все собирались ко сну, братья беседовали о событиях дня. Комнаты их были смежными, и хотя советник каждый вечер курил, что было для консула хуже чумы, считалось, что дверь должна оставаться открытой всю ночь.

У каждого из них была своя манера раздеваться: консул медленно снимал с себя каждую часть одежды в определенном порядке и затем укладывал на определенное место. Дядюшка Рикард, наоборот, срывал с себя платье и бросал куда попало. Затем он укутывался в свой шлафрок и усаживался курить, пока брат не кончит раздеваться.

— Черт, а не парень этот Ворше, — сказал советник и потянулся в кресле. — Просто полезно и приятно послушать, когда человек говорит прямо, что думает!

— Он слишком горяч и не знает меры, — отвечал консул из своей комнаты.

— Ба! Соблюдение меры — оно может изрядно опротиветь, это соблюдение меры! Хорошо, что молодежь отводит душу: это ее право!

— Ну, что это за непозволительные речи, задира! — воскликнул консул из своей комнаты и подошел к двери. — Какая к черту польза миру в том, что молодежь получит разрешение шуметь по всякому поводу?

Дядюшка Рикард не боялся брата, когда они бывали с глазу на глаз. Он величественно поднялся, предоставляя халату соскользнуть с плеч. Оба брата стояли друг против друга, и хотя были оба в «négligé», [17] Полуодеты (франц.). выглядели совершенно по-разному.

Младший консул был в ночной кофте и фланелевых штанах, подвязанных у колен шнурком. Худые ноги были облечены в длинные серые чулки, вязать которые умела одна йомфру Кордсен.

Советник был в турецких туфлях, в гладком трико, туго обтянувшем его красивые ноги, в тонкой накрахмаленной рубашке, в которой он обычно спал ночью. Ни одна из слабостей Рикарда не казалась его брату такой абсурдной и противной, как эта.

— Видишь ли, Кристиан Фредрик! — сказал дядюшка Рикард и положил руку на плечо брата. — Будет ли большая польза миру от того, что молодежь пошумит, этого я пока сказать не могу, но вот что мы оба не принесли миру ни капельки пользы, хотя всю жизнь держали язык за зубами, в этом я совершенно уверен!