Александр Хьелланн - Гарман и Ворше

Сегодня дядюшка Рикард затеял разговор на такую тему, которая, как он знал, приведет к поистине интересной дискуссии. Это был общий вопрос о преимуществах родины перед чужими странами.

Амтман побывал в Париже при Луи Филиппе; Дэлфин два года тому назад, летом, совершил поездку по Европе, а адъюнкт был однажды в Копенгагене на студенческом празднике.

Дэлфин с подъемом описывал свое путешествие. Высшие похвалы он воздавал Парижу. Амтман, наоборот, утверждал, что Париж — опасный, беспокойный и развращенный город. Это он ясно заметил в 1847 году, и, как известно, потом стало еще хуже. Адъюнкт старался втиснуть словечко о музее Торвальдсена.

Разговор начал оживляться, советник оказывал помощь каждому из спорщиков со своей обычной легкостью, и когда ему казалось, что он заходит слишком далеко, поддерживая амтмана, он начинал перемигиваться с Дэлфином.

Все с большим жаром переходили от темы к теме. Неожиданно всплыл женский вопрос. Амтман негодовал по поводу французской развращенности, но, к сожалению, принужден был сдерживать себя при обсуждении этого вопроса в присутствии дам.

Олбом, как автор «Возникновения и исторического развития французского языка», почувствовал здесь твердую почву под ногами и поспешил на помощь своему другу амтману, приводя опаснейшие цитаты начиная от Рабле и до Золя. При этом оба дружно говорили о «женщине нашей родины», о «северной женщине», о «подлинной женщине», «о той, натура которой так глубока», и т. д., и т. д., и поднимали ее на щит. Советник и Дэлфин были слишком галантными людьми, чтобы возражать против этого, и триумф победы достался противной стороне.

Тогда Якоб Ворше встал и подошел к беседующим. До известной степени он уловил суть разговора у камина и вдобавок, раздраженный после встречи с фрекен Ракел, почувствовал, что не может больше молчать. Консул улыбнулся, видя, куда он направляется, и сказал вполголоса:

— Я буду следить за вами. Если вам придется уж очень туго — я помогу!

Как только в разговор вступил Якоб Ворше, советник почувствовал, что нити управления спором ускользают из его рук. Ворше шел прямо, напролом, как берсерк. [16] Берсерк — в древнескандинавских языках так называется свирепый воин, который исступленно бросается в битву, не надевая даже боевых доспехов. Не то чтобы он говорил слишком громко или употреблял неподходящие слова, нет, его воззрения были настолько необычны, настолько подрывали все основы, что остальные участники разговора на мгновенье умолкли.

Он быстро отбросил все эти разговоры о женщинах «нашей родины», как якобы единственно здоровых «духом и телом» и т. д., и перешел к вопросу о положении женщин вообще. Амтман пренебрежительно спросил его, не является ли он сторонником «эмансипации». Когда Ворше ответил утвердительно, амтман снова спросил с улыбкой, полагает ли он, что его удовлетворила бы эмансипированная супруга. На это Ворше ответил, что сейчас вопрос идет не о том, что удовлетворяет мужчин, а о том, что справедливо по отношению к женщинам. Приходят к концу те времена, когда принимали во внимание исключительно то, что удобно для мужчин; можно надеяться, что молодым людям нового времени будет стыдно пользоваться такими доводами.

Это было уже открытое оскорбление, брошенное не только амтману, но и всем пожилым женатым людям. Адъюнкт вспыхнул, фру Олбом ощетинилась, а пастор Мартенс подошел к спорящим.

Ворше вошел в азарт. Он говорил резко, и голос его звенел скрытым гневом: на каких лживых, порочных принципах воспитывали у нас женщин? Сколько тысяч женщин погибало, как запуганные, замученные жены? Способности пропадали, и силы растрачивались понапрасну. А целомудрие, — можно ли говорить о нем в обществе, в котором мужчине дано все знать и он обладает правом на все, тогда как женщина обладает лишь одним правом — правом ничего не знать.

При первой же паузе адъюнкт рванулся вперед с бурным протестом от имени женщин. Амтман поддержал его, Мартенс присоединился к ним, и спор разгорался все жарче и жарче. Дэлфин улизнул к Мадлен, и Ворше сражался один против врагов, нападавших на него со всех сторон. Спорившие заглушали друг друга, перебивали один другого, голоса становились все громче, мужчины раскраснелись и разгорячились.

Советник, заложив руки за спину, с некоторой тревогой наблюдал бурю, которую сам же вызвал, но не в силах был усмирить.

Директор школы уже раза два пробовал вмешаться, но спор был такой яростный, что никто не желал слушать его размеренных, веских замечаний; Ракел с интересом следила за спором, но все время сердилась, когда кто-нибудь говорил глупость, а когда ей приходилось признать, что Ворше прав, она сердилась еще больше. Все раздражало ее: вот эти самонадеянные мужчины обсуждают, в сущности, ее судьбу, ее положение так, словно она и другие женщины — это животные, которые даже не присутствуют здесь, в комнате, и ни одному из этих мужчин не приходит в голову спросить ее мнение о своей собственной судьбе.