Александр Хьелланн - Гарман и Ворше

— Comme il faut? [13] Хорошего тона (франц.). — спросила фру Фанни.

— Ну, — отвечал он, улыбаясь, — это не совсем то слово… Но пусть будет так: вы понимаете, что я имею в виду?

— О, вполне! — рассмеялась фру Фанни, принимая от Мадлен чашку.

— Ну вот. Таким образом, у меня создались не совсем дружелюбные отношения с начальством, и мне пришлось пережить некоторые неприятности, пока я по-настоящему не узнал пробста Спарре; но затем все уладилось наилучшим образом, и теперь я смею сказать, что отношения между нами почти такие же, как отношения между отцом и сыном! О, это редкий человек! Это редкий человек! — повторил капеллан.

— Да, в самом деле! — воскликнула фру Фанни. — Притом это самый красивый из всех священников, каких я когда-либо видела! Если даже не понимаешь ни одного слова из его проповеди, все равно очень поучительно наблюдать, как он совершает богослужение! А какие чудесные стихи он пишет!

— Да, я ставлю его последний сборник «Мир и Искупление» выше всего, что появилось в нашей литературе за последние десять лет. Вы только подумайте, сударыни! Ну, что может быть чудеснее стихотворения, которое начинается строчками:

— Разве он был беден? — быстро спросила Мадлен.

Фанни рассмеялась, а капеллан любезно и обстоятельно разъяснил ей, что стихотворение было написано уже после того, как Спарре был назначен пробстом и что «хижина» в данном случае — поэтический образ, символизирующий его большую скромность и непритязательность.

Мадлен почувствовала, что задала нелепый вопрос, отвернулась и стала молча глядеть из окна на улицу.

— Да, — продолжал капеллан. — В этом человеке есть что-то… что-то необъяснимое. Я никогда не могу вполне уловить, в чем это заключается, но если бываешь с ним лицом к лицу, сразу испытываешь чувство чего-то могучего, высшего и в то же время какое-то обаяние. Когда он будет епископом…

— Епископом? — переспросила Фанни.

— Бесспорно! Нет никакого сомнения в том, что пробсту Спарре предназначается первое вакантное место епископа. Об этом уже говорят открыто.

— В самом деле? Представьте себе, я никогда этого не думала! — воскликнула молодая женщина. — Но это очень хорошо! Он будет выглядеть великолепно: эта могучая фигура, эти седые локоны и большой золотой крест на груди! Какая досада, что в нашем городе нет епископата. Епископ! В самом деле, это так интересно! Мадлен, ты видала когда-нибудь живого епископа?

Мадлен оглянулась и, густо покраснев, пролепетала:

— Что?.. О чем ты меня спросила, Фанни?

Но острые глаза фру Фанни уже заметили Дэлфина, который переходил улицу, направляясь к дому. Она ответила на его поклон и сказала Мадлен, внимательно следя за нею:

— Будь так добра, приготовь чашку господину уполномоченному, милая Мадлен!

— Разве кандидат зайдет сюда? — спросил капеллан и стал искать свою шляпу.

— Да, но вам не разрешается уходить, господин пастор. Мы отлично посидим все вместе.

Дэлфин вошел. Фру Фанни приветствовала его фамильярным кивком и продолжала:

— Теперь вы именно, как пастор, поможете нам обратить на путь истинный безбожного кандидата Дэлфина!

— Излишний труд, излишний труд, сударыня! — весело воскликнул Дэлфин. — Я уже обращен на путь истинный — настолько, насколько это вообще для меня возможно. Директор школы Йонсен уже позаботился об этом, у нас с ним был длинный, глубокомысленный разговор.

— А мы тоже беседовали сейчас на религиозные темы! — сказала фру Фанни.

— Разве вы сейчас от директора школы Йонсена? — спросил капеллан. Он нашел свою шляпу и встал, решительно собираясь уйти.

— Нет, я проводил его немного по дороге в Сансгор, — отвечал Дэлфин. — Он говорил, что приглашен туда!

— Сегодня опять? — воскликнула фру Фанни.

— До свиданья! До свиданья! — поспешно повторил пастор. — Нет! Вам не удастся уговорить меня остаться; я и так уже пробыл здесь слишком долго. Всего доброго, фрекен!

Мадлен как раз в этот момент входила в комнату. Капеллан сделал было шаг, чтобы протянуть ей руку, но она несла поднос с чашками, и ему пришлось удовольствоваться возможностью бросить на нее взгляд, полный сердечной почтительности.

Спускаясь по лестнице, он раздумывал о многом и досадовал на Дэлфина, который всегда становился ему поперек дороги. По натуре Северин Мартенс был очень добродушен, но уполномоченного Дэлфина он не выносил. Каждый раз, как тот вступал в разговор, все в капеллане словно переворачивалось: у Дэлфина был свой особый способ придраться к отдельным словам, исказить их и изобразить все в карикатурном виде, вызвать смех: все это часто бывало чрезвычайно неприятно.