Александр Хьелланн - Гарман и Ворше

Красивая женщина остановилась и внимательно взглянула на девушку. Темные волосы и немного смуглый цвет кожи Мадлен замечательно хорошо гармонировали с чистым белым лицом и светлыми волосами Фанни. Правда, фигура Мадлен была немного стройнее и грациознее, но зато лицо было некрасиво! Совсем некрасиво! Фанни внимательно разглядывала оба отражения, делая вид, что поправляет волосы Мадлен. Закончив свои наблюдения, она взяла молодую девушку за талию и повела с собою.

— Слушай, милая Мадлен! — начала она, хмуря брови. — Я, право же, сержусь на тебя за то, что ты еще ни разу не была у нас в городе. В наказание я сегодня вечером просто увезу тебя. Мортен сядет рядом с кучером.

Мадлен посмотрела на тонкое лицо Фании и невольно подумала, что оно прекрасно. Так хороши были большие синие глаза, так изящна посадка головы, линия шеи, а выражение рта так менялось каждое мгновение, что, когда она говорила, трудно было отвести глаза от ее губ.

— Ну, что ты уставилась? — спросила Фанни шутливо.

— Ты замечательно красива! — искренне отвечала Мадлен.

— Ну вот, это действительно деревенский комплимент! — засмеялась молодая женщина, но все же немножко покраснела от удовольствия и от этого стала еще более сияющей.

Мадлен гостила у Фанни несколько дней. Позже она часто ненадолго заезжала к Фанни. Молодая фру Гарман брала Мадлен с собою на немногочисленные празднества, которые устраивались в городе, приглашала ее к себе, когда в городском доме Гарманов собирался небольшой кружок гостей. Повсюду их видели вместе, и одна подчеркивала другую своеобразным контрастом внешности или кокетливым сходством и различием в туалетах.

Старый дом Гарманов был известен тем, что каждый из его обитателей имел право делать решительно все, что хотел: когда угодно уходить, приходить, кататься в коляске или верхом; словом, делать, что вздумается. Дом был так велик и в нем помещалось так много людей, и гостей и служащих, которые встречались только за обедом или за ужином, что было не особенно заметно отсутствие того или другого из них.

Поэтому Мадлен не замечала, чтобы кто-нибудь в доме слишком скучал о ней. Фру Гарман была постоянно словно чем-то огорчена, а Ракел держалась очень отчужденно, потому что, как объясняла Фанни, она «подобрала себе нового исповедника!»

Один только консул, казалось, в какой-то мере интересовался Мадлен. Когда она возвращалась из города от Фанни, он всегда говорил:

— Ну вот! Добро пожаловать, моя девочка! — и гладил ее по волосам.

Однажды, когда она уже собиралась сесть в коляску фру Фанни, чтобы ехать в город, консул как раз вышел из дверей.

— Ах, ты опять от нас улетаешь! — сказал он ей дружелюбно, проходя мимо.

Мадлен сразу почувствовала упреки совести. Сердце ее сжалось; она пролепетала смущенно, что уезжает ненадолго… Неужели же дядя мог подумать, что она скучает и потому уезжает в город?!

— Да боже сохрани! Ничего подобного! — сказал консул, погладив ее по головке. — Ты вообще имеешь право делать все, что тебе нравится, дитя мое!

Мадлен решила все-таки ехать. По дороге в город она думала об этом разговоре с дядей и почувствовала какую-то неловкость: ей казалось, что она самое наивное и глупое существо на свете! Как это она могла предположить, что здесь о ней кто-то заботится, что кто-то интересуется, где она бывает! Скорее она была здесь в тягость. Через несколько дней, когда она возвратилась в Сансгор, дядя уже больше не погладил ее по волосам.

В сущности говоря, девушка почти не понимала окружающих ее людей. Все сложилось совсем иначе, чем она себе представляла, когда расставалась с Пером Подожду-ка. Они обменялись немногими словами. Но когда он пошел вниз, к берегу, Мадлен долго-долго стояла и глядела ему вслед.

Она тогда обещала себе «держаться крепко», что бы ей ни говорили в городе, полагая, что там все будут против нее. Прощаясь с морем, она чувствовала себя крепкой и смелой, чувствовала, что у нее хватит сил вести борьбу за свою молодую любовь.

Но оказалось, что никакой борьбы и не нужно вести.

Мадлен была уверена, что слухи о ее отношениях с Пером дошли до Сансгора; ей казалось, что там было много разговоров о ее веселой и свободной жизни в Братволле, и вначале она чутко прислушивалась к малейшему намеку. У нее был готов решительный план защиты. Она так прямо и скажет: «Ну да! Так оно и есть! Он — простой крестьянин, рыбак, а она — Мадлен Гарман — любит его!»

Однако, на какую бы тему ни заходили разговоры, она не находила в них ни малейшего намека. Она даже не могла выяснить, действительно ли здесь было что-нибудь известно о ее прошлом, словно само собою подразумевалось, что она до сих пор вела себя, как подобает фрекен Гарман. Казалось, никому даже в голову не приходит, что она могла бы вести себя по-иному, — и именно это лишало ее сил.