Эптон Синклер - Зубы Дракона

Ланни так много шутил над фамилией своего зятя, что он перестал признавать свои шутки каламбуром [119] Фамилия Робин переводится, как дрозд (анг.) . Физически Ганси никак не походил на дрозда, но когда слышали его музыку, то на ум приходило, что крылья дрозда проявляют чудеса легкости и изящества, и что каждое перо отдельный триумф. У дрозда сильное сердце, и он летит без остановки над морями к земле. Он летит высоко в верхних регистрах среди гармонических нот, где ощущения острее, чем на земле. В быстрых руладах скрипки Ганси были парение и стремительность всех птиц. В длинных трелях были дрожание крыльев колибри, отливающих фиолетовым, зеленым и золотым цветом в лучах солнца, парящих, словно без движения. Каждый момент это может умчаться, но он по-прежнему остается очарование.

Ганси играл сложную каденцию. В зале ни одного постороннего звука. Оркестранты затаили дыханье, и аудитория тоже. Гаммы бросали вверх и вниз летающие звуки. Вверх, как ветер через сосны на склоне горы, вниз, как водопад, сверкая радугой в лучах солнца. Бетховен проявил искусство, соединив две темы в контрапункте, а Ганси показал мастерство, играя трели двумя пальцами и мелодию двумя другими. Только музыкант мог осознать, сколько лет требуется тренировать нервы и мышцы, чтобы так прижать две струны одновременно, но все могли понять, насколько это было красиво и в то же время безудержно.

Вторая часть была молитвой, где горе смешивается с тоской. Так Ганси мог рассказать о том, что обременяет его душу. Он мог рассказать, что мир был суров и жесток, и что его бедный народ страдал. «Рожденный скорбеть — рожденный скорбеть», — простонали деревянные духовые и звуки скрипки Ганси реяли над ними, вымаливая сострадание. Но нельзя долго плакать с Бетховеном. Он превращает боль в красоту, и во всех его работах нельзя найти хотя бы одну, где бы он оставил слушателя в отчаянии. Там приходит пик мужества и решимости, и тема горя превращается в танец. Автор этого концерта был унижен и разъярен, когда солдаты Наполеона захватили его любимую Вену, он ушел в лес в одиночку и напомнил себе, что завоеватели мира приходят и уходят, а любовь и радость остается жить в сердцах людей.

«Ой, да ладно, радуйся, о, приходи и веселись, приходи одна, приходите все, и танцуйте со мной!» Ланни забавлялся, подыскивая слова для музыкальных тем. Этот танец шел по лугам, усыпанным цветами. Ветры катилась впереди него, а вся живность собралась в веселую процессию, птицы порхали в воздухе, кролики и другие восхитительные создания резво носились по земле. Рука об руку шли молодые люди в ниспадающих одеждах. «О, юноши и девы, О, юноши и девы, приходите смеяться, петь и танцевать со мной!» Это был бунт Айседоры, который навсегда останется в памяти Ланни. Когда буря оркестра заглушила скрипку Ганси, наш слушатель прыгал с вершины горы на другую.

Видимо другие слушатели пережили такие же приключения, и когда прозвучала последняя нота, они вскочили на ноги и попытались рассказать артисту об этом. Ланни увидел, что его зять заслужил триумф. Такой приятный, добрый человек, каким он был, покраснел от усилий, но даже меньше, чем обычно, показывая напряжение, при котором он жил. Люди, казалось, поняли, что здесь был тот, кого не испортит восхищение. Он не собирался любоваться собой и своей славой, он никогда не утратит вкус к жизни. Он будет любить свое искусство и служить ему. Все в этом зале знали, что он был евреем, и что это было время страданий его народа. Антисемитизма, царившего в Париже, не было среди любителей искусства, и крики «Браво!» молодому виртуозу свидетельствовали, что кричавшие были приверженцами дела свободы и человеческой порядочности.

Ланни думал о великом композиторе, друге человечества и защитнике угнетенных. Этот концерт редко исполняли при его жизни, чтобы он почувствовал, если бы услышал исполнение этих солиста и дирижера. Но затем в голову Ланни пришла мысль: «Что бы Бетховен подумал, если бы мог видеть, что происходит на его родине?» Там мечты искусства бежали, и тягостная реальность заняла их место. Ланни подумал: «Немецкая душа была захвачена Гитлером! Что он ей может дать, только своё собственноё безумие? Что он может сделать из неё, только свой искаженный образ?»

Ганси всегда направлялся прямо домой после выступления. Он был обессилен и не хотел рассиживаться без дела в кафе. Он вошел во дворец и уже собирался идти в свою комнату, когда зазвонил телефон. Вызывал Берлин, и Ганси сказал: «Это должно быть папа, он хочет узнать, как прошел концерт».