Валерий Есенков - Отпуск

– Не позабудьте, Тургенев, написать князю Вяземскому о вашей прелестной “Муму”, он не сумеет вам отказать.

Иван Сергеевич, в меховой шапке, надвинутой на глаза, с одним крупным носом и всклокоченной бородой, совсем похожий на деревенского мужика или на дворника, только рукой помахал:

– Этот лакей-энтузиаст… после ваших рассказов невозможно и думать о таких мелочах… тоже пример вам, смотрите…

Он поинтересовался из вежливости, не опуская свечи:

– Какой же пример, и именно мне?

Иван Сергеевич встряхнулся, и шапка почти накрыла суровые неприязненные глаза:

– Всем нам пример. Когда-нибудь и мы с вами переживем свое время, и хорошо бы тогда найти в себе мужество вовремя замолчать, Не каждому этот подвиг дается. Разве Николай Васильевич вот, однако и Николай Васильевич молча-то пожить не хотел. Иван Александрович, дорогой, торопитесь, вам надо, надо спешить!

Он улыбнулся скептически:

– В самом деле, поздно уже, обещаю, что тотчас ложусь, разумеется, неприятно проспать, корректуры с утра.

Он не расслышал, как хлопнула дверь, и вдруг обнаружил себя перед ней со свечой, в черном фраке, в ночной рубахе до пят.

Выходило, что в пылу взбудораженных, таких милых сердцу воспоминаний он проводил Тургенева ещё раз и пообещал тотчас ложиться в постель.

Иван Александрович чуть не плюнул с досады, измятым, точно отсыревшим воротился к себе, сердито содрал с себя, смял и швырнул теснивший в спине и под мышками фрак на поручень кресла, дунул на пламя огарка так сильно, что тревожно зардел конец обожженного фитиля, и повалился в постель, чтобы в самом деле не слишком проспать, против обыкновения не подумав о том, куда и зачем не проспать. В голове что-то тяжело и со звоном ворочалось. Он с упреком, назначенным неизвестно кому, подумал о прихотях воображения:

«Только дай ему волю, чего доброго явятся стоны, кричать и плакать зачнешь, грызть подушку, а дело простое, житейское, даже пустое, если на жизнь философским оком глядеть. Ибо жизнь – жизнь всегда и везде, то есть движется помаленьку, тащится себе вперед да вперед, как положено, как всё на свете, и глядь: всё будто не меняется человек, всё словно бы тот же да тот, в зеркале исправно себя узнает, даже нравится немного себе, только уж он давно изменился, и жизнь его куда-то ушла. Вот по закону жизни переменился и ты. Был молодой были силы на всё. Сделался стар – и сил достает на что-то одно, а потом не останется вовсе. Долг ещё как-нибудь, а уж наслаждение, стало быть, побоку, баста. Осталось примирить свое ничтожное я со всей неурядицей жизни, привести душевные силы в равновесие с возрастом и ждать с терпением смерти. Довольно думать о невозможном. Верно, в самом деле надо вовремя уметь замолчать…»

Он закрыл глаза, поморщась от боли в раздувшихся веках. К нему тут же возвратился Надеждин и негромко сказал, качаясь, как пифия:

– Всего вернее заключить, что сие отсутствие живой, неутомимой энергии в нашей деятельности, препятствуя развитию умственной жизни, в свою очередь испытывает возвратное влияние скудости мыслей, им производимой. Чтобы разбудить сию спящую массу задержанных, но не истощенных сил, потребна электрическая батарея идей могучих и свежих…

Он попросил его так же негромко:

– Поди ты к черту.

Так обвиняя, обеляя, отвлекая себя то вздором, то пристрастным анализом прошлого, он кое-как дотянул до рассвета и заснул наконец тревожным тягостным сном.

Однако ж поспать ему дали недолго.

Кто-то без церемоний дернул его за плечо.

Иван Александрович со страхом, ничего не соображая со сна, разлепил больные глаза.

Над ним висел и качался со странной аккуратностью причесанный Федор, угрюмо выговаривая ему:

– Зачем вы кинули фрак?

Он нехотя выдавил из себя:

– А ты прибери.

И, натянув на себя одеяло, тотчас уснул, как провалился куда-то, но Федор снова сильно толкнул, продолжая свое:

– Ведь мнется же, пыль наседает, а хорошая вещь.

Он отмахнулся, щурясь на свет:

– Не твое дело.

Федор укоризненно протянул, таща с него одеяло:

– Как не мое?

Ощутив на успокоенном, блаженно чесавшемся веке теплую корку вытекшего и уже подсохшего ячменя, которая мешала ему, он посоветовал кратко:

– Выбрось его.

Федор буркнул, держа одеяло в руках:

– Это чего?

Зябко поеживаясь, трогая веко, он согласился:

– А больше и ничего.

И потянул на себя одеяло, однако Федор не дал его, прогудев: