Валерий Есенков - Отпуск

На пожилом генерале был новый тесный мундир. Не успев привыкнуть к мишурному золоту густых эполет, генерал и довольно и неумело и важно поводил мясистым плечом в тонких морщинках дорогого сукна, а мелкое лицо генерала так и застыло в благодарном сиянии.

Ну, этот, ясное дело, явился представиться по случаю возведения в чин.

В сторонке приткнулся молодой человек в неряшливом потертом мундире учебного ведомства. Белокурые волосы, нарушая устав, жидкими прядками опускались до плеч. Бескровное веснушчатое лицо выдавало недоедание, вздрагивало и постоянно менялось: гордая независимость тотчас превращалась в панический ужас.

Стало быть, этого вызвали для внушения.

Постаревшая дама под аккуратным черным вуалем тихо выговаривала на ухо сидевшему рядом подростку. Дорогая мантилья предательски блестела на швах. В тесном мундирчике с короткими рукавами, гладко подстриженный, подросток с тупыми глазами так и глядел кандидатом в кадеты.

Эти по бедности и вдовству решились просить определения в корпус, разумеется, на казенное содержание, последняя надежда хотя бы отпрыска вывести в люди.

У клеток с певчими птицами, увлеченно присвистывая в полголоса, копошился камердинер графа Захарыч, в старом военном мундире, с медалью на впалой груди. Из-под мохнатых нависших бровей Захарыч взглядывал неприступно-сурово, однако в верном мелодическом свисте слышалась беспечность доброй души.

Просители поглядывали на камердинера с робкой надеждой и сдержанным страхом: только Захарыч умел безошибочно определять капризное настроение графа, и судьба просителей обыкновенно зависела от проницательности опытного слуги.

Словно чувствуя на себе молящие взоры, давно избалованный ими, Захарыч насвистывал всё бойчей и бойчей.

То размышляя о характере и нуждах просителей, проверяя каждое свое впечатление с той иссушающей страстью, с какой истомившийся скряга проверяет каждый припрятанный грош, то вслушиваясь в этот музыкальный тонкий призыв, он машинально отсчитывал удары громадных часов, резным саркофагом стоявших в углу.

Проползла четверть.

Проползла вторая.

Проползла третья.

Захарыч с примерным тщанием вычистил клетки, щедро всыпал семян конопли, постоял, простодушно любуясь любимой работой, ещё посвистел с каждой затворницей на свой особенный лад.

Часы ударили вновь, внезапно и гулко.

Захарыч проковылял с важным видом к дверям кабинета, припадая на левую ногу, простреленную, как говорили, пулей в бою, и приложился к чернеющей скважине сначала одним ухом, потом, пораздумав с минуту, другим.

У Ивана Александровича защемило в низу живота. Он ощутил, как тягучая боль муторно, медленно поднимается вверх. Сердце застучало быстрее. Он чуть передвинул глаза и сосредоточенно глядел на Захарыча.

Захарыч стоял неподвижно.

У него шею свело от напряженности ожидания.

Захарыч дернул обстриженной головой снизу вверх, ковырнул большим пальцем за лопушистым оттопыренным ухом и обернулся к просителям. Удовольствие светилось на его простом солдатском лице.

Это сияющее лицо без запинки всё сказало ему. Сердце стучало всё чаще. Беспокойно задергалось веко. Руки похолодели.

Захарыч обдернул линялый передник, переступил, перенося тяжесть костистого тела на здоровую правую ногу, и произнес раздельно и громко:

– Так что, господа, не советую-с, нонче их высокое превосходительство неприступны-с.

Дождавшись испуга на вытянутых лицах просителей, Захарыч прибавил с лукавым прищуром:

– Впрочем, кому угодно-с, могу доложить-с.

Мешкотно поднявшись, сделавшись ростом пониже, с сутулыми спинами, бесшумно ступая, просители в мрачном молчании двинулись к выходу. Первым последовал, опав эполетами, генерал, за генералом потянулись другие, и зал через миг помертвел, как пустыня.

Иван Александрович один остался сидеть, молча глядя перед собой, полуприкрыв сонливо глаза, держа застывшие руки на неподвижных коленях, точно дремал, не расслышав предупреждения.

Захарыч сделал к нему ковыляющий шаг, гулко стуча каблуком:

– Вы-с?

Он с апатией согласился:

– Да-с.

Захарыч с любопытством пригнулся:

– Как изволите прозываться?

Он назвался раздельно:

– Статский советник Иван Александрович Гончаров.

Захарыч усмехнулся открыто и, качая неодобрительно головой, бормоча себе под нос, как Федор, заковылял доложить.

Иван Александрович ждал.

Восхождение Мусина-Пушкина не внушало надежд.