Якоб Тик - Зигфрид

Правая рука Зигфрида поднялась было, чтобы сотворить крестное знамение… Но, — сильный духом и чистый сердцем, он решительно прошел между скелетами, чувствуя запах тления, который издавали гниющие кости.

И снова ласковая рука похлопала его по плечу.

А он все шел вперед.

Дорога стала круто подниматься вверх, но он преодолел подъем не учащая дыхания; чуть в стороне было некое подобие печи; он должен был пройти сквозь нее, а внутри нее играли буйные, красные языки пламени, словно в печь подбрасывали ветки дерева; струи воды, бьющие из стен, били в пламя, и шипя, и вскипая, испарялись; дул сильный ветер, вздувавший огонь и воду, и было бы величайшей дерзостью ворваться в этот вихрь…

Но Зигфрид прошел сквозь него, ощущая жар пламени…

И снова незримая рука похлопала его по плечу, как бы желая сказать: «Молодец!»

А он все шел вперед.

Он потерял счет времени и шел куда глаза глядят; тишина угнетала его; вдруг забрезжил тусклый свет, и в этом свете он разглядел на дороге свернувшееся клубком пятнистое, толстое тело; по земле бил хвост с гремушкой на конце, огромной, как яйцо гигантской птицы…

Это была гремучая змея, страж той дороги; она поднимала узкую головку и высовывала черный язык, устремив на человека взгляд своих немигающих горящих глаз, черных, как бархатные пуговицы…

С ее двух кривых зубов, длинных, как рога годовалого бычка, капала черная жидкость: то был яд…

Змея — проклятая гремучая змея — извивалась, трещала гремушкой, словно предупреждая об опасности, и высовывала язык, как бы дразня. Обильный пот выступил на лбу у Зигфрида, но он пошел вперед, не глядя на змею, но видя как она поднялась на хвосте и упала на землю, плоская и дрожащая… Пошел вперед, слыша треск, который долго держался в ушах, и свист, который невозможно забыть…

Это было пятое испытание храбрости, из которого он, сильный духом и чистый сердцем, вышел победителем; и тогда летающая рука погладила его по голове и уже совсем дружески похлопала по плечу.

И Зигфрид все шел и шел вперед.

Он вышел на луг, поросший пышной травой, от которой веяло сладким, доселе неведомым ему ароматом; всюду росли пышноцветущие, изобилующие плодами деревья, на их ветвях весело щебетали птички с ярким оперением, тут же резвились ручные оленята, распевали птицы свои песни, было здесь множество птиц и зверей, радующих глаз, а в центре луга по травянистому склону холма протекал ручеек, сначала тонкий, как ниточка, набиравший силу, и затем превращавшийся в речушку и бурливший у широкого песчаного берега, разбрасывая брызги, белые, как серебряная пыль.

Тут он увидел хоровод девушек — одна другой краше — веселый хоровод, который вышел из рощи, окружил Зигфрида и стал обольщать его. Одни были одеты в сплетенные из цветов гирлянды, другие — в одежды, сотканные из нитей бисера, третьи прикрывались своими распущенными волосами; одни подносили ему наполненные благоухающим напитком причудливой формы стеклянные сосуды, запотевшие от холода, другие танцевали, покачивая бедрами в такт, словно под музыку, третьи прельщали его красотой своего тела и расстилали на земле мягкие ткани, откровенно и лукаво приглашая его возлечь.

Однако Зигфрид прошел мимо них, хотя у него стучало в висках: ведь он дышал воздухом, который был пропитан злом.

Зигфрид шел все дальше и дальше.

А как только он вошел в рощу, его тут же окружила толпа головастых и кривоногих карликов, из которых один был потешнее другого: все они кланялись, танцевали, плясали на канатах, прыгали, как кузнечики, затевали драки и делали такие гримасы, какие могли делать только они одни.

Но Зигфрид прошел мимо них, даже не улыбнувшись.

Это седьмое испытание было последним.

И тогда перед ним возникло печальное, бледное лицо того, кто, несомненно, следовал за ним повсюду, хоть и не помогал ему на этом трудном пути, и взял его за руку.

И Зигфрид пошел за ним.

За неким подобием занавеса, словно сотканного из чешуек рыбы, находилось большое, залитое светом подземелье. На прозрачной скамеечке, меча разноцветные молнии, сидела древняя старуха, морщинистая и сгорбленная.

В ее руках была белая палочка, которую она то так, то сяк поворачивала, словно играя с нею: связывала то, что развязалось, скручивала то, что раскрутилось, словом пряла свою пряжу.

— Хозяйка, — сказала сопровождавшая Зигфрида тень, — вот кто к вам пожаловал!

— Ну раз ты пожаловал, раз явился, так проси чего хочешь, — отвечала она.