Ганс Эйнсле - Я, Минос, царь Крита

— Ко мне, — задумчиво проговорил Манолис, — однажды явился человек и сказал: «Я хочу видеть вашего Зевса!» — «Ты не сможешь», — ответил я. Он стал настаивать: «Смогу!» Я повернул его лицом к солнцу: «Взгляни сперва на солнце!» Он признался: «Не могу!» На это я сказал: «Солнце — лишь одно из множества слуг Зевса, а ты говоришь, что не можешь смотреть на него. Так как же ты собираешься увидеть самого Зевса?!»

Мы выпили.

— Нас окружает бедность и нищета, — начал я после долгой паузы. — Почему же боги допускают это? Во многих странах дети рождаются только для того, чтобы провести всю жизнь в нужде.

— Минос, — прошептал Манолис с таким видом, словно речь шла о какой-то тайне, — добро и зло будут всегда. Смерть приходит и к великим, и к малым мира сего. Но предсмертный вздох человек испускает всегда таким, каким пришёл в этот мир — нагим и ничтожным. Мы должны честно жить и достойно умереть.

В этот момент земля задрожала, со стен и потолка посыпалась пыль. Потом произошёл ещё один толчок, и всё опять стихло.

Мы в страхе прислушивались, не повторится ли это снова.

Манолис нарушил молчание:

— Это разбушевались боги моря. Они предупреждают нас.

— Отчего ты не назвал Посейдона? — неодобрительно спросил я. — Ведь мы договорились... Чтобы предложить критянам новую, спасительную идею, называть их богов именами наших. Загрея — Зевсом, а полновластного повелителя морей — Посейдоном. Деметра у нас — богиня земледелия, а Гермес — покровитель торговли. Он ведает ветрами, наполняющими паруса кораблей, и заботится о безопасности рынков и торговых путей по воде и по суше.

На этот раз мы выпили молча, ища ответ в вине.

Я вгляделся в лицо Манолиса. Колючие глаза, спутанные волосы, чёрные кустистые брови и всклокоченная борода делали его не слишком красивым. И уж совсем не нравилось мне, как он пьёт вино: жадно, большими глотками. Всякий раз, когда он отрывался от кубка, вино капало с уголков рта прямо на бороду.

— Минос, — пробормотал он, тяжело ворочая языком и с трудом выговаривая слова. — Всё это детские сказки! Да, — кивнул он, — я... нет, все мы... хотим служить богам... Только они могут спасти нас. Разве все люди не стоят на краю пропасти? — Он вопросительно поднял на меня глаза, подумал, стоит ли продолжать в таком тоне, словно он всезнающий отец, а я — неразумное дитя. — Тебе известно, что люди больше не в силах переносить страдания? Убивают надсмотрщиков и даже в состоянии аффекта — собственную семью, беспричинно убивают детей и бесчестят женщин. Похоже, люди просто не выдерживают. Крит нуждается в коренном обновлении. — Он впился в меня глазами, словно ядовитая змея, готовая сделать завершающий укус. — Огонь — это всегда обновление. Сожжённые дома неизбежно должны быть отстроены заново — это необходимо тем, кто уцелел при пожаре. Заново строят лучше, красивее и разумнее прежнего. Все, кто любит Крит, должны свыкнуться с огнём. Война — тоже огонь. Пламя очищает, освобождает, ликвидирует грязь и прижигает многие раны. Во многих религиях принесение жертвы огню — это последнее, самое надёжное средство.

— Манолис, — начал я, чувствуя, что и моя речь малопонятна из-за выпитого. — Манолис, — повторил я и забыл, что собирался сказать верховному жрецу. — Манолис, — ещё раз произнёс я, уже начиная терять самообладание, и наконец уже просто крикнул: — Манолис!

Я смолк, кляня себя, ибо царь даже во хмелю должен оставаться царём.

— Огонь, — медленно выговорил я и принялся обдумывать каждое слово, которое намеревался произнести. — Огонь... разрушает и уничтожает.

Верховный жрец утвердительно кивнул, и я с удовлетворением отметил про себя, что он нетвёрдо держится на ногах и вот-вот упадёт.

— Царь, — сказал он, взяв себя в руки, — всё плохое должно быть разрушено и уничтожено, будь то в религии, культуре, политике или в человеке. Таким средством очищения часто служит огонь. Всякое очищение сопровождается болью. Без боли никак нельзя обойтись, ибо только она порождает зрелость, необходимое обновление.

— Неужели человеку для собственного развития действительно необходима боль, которая чаще всего сопряжена с тяжёлыми страданиями? — беспомощно спросил я. Я был поражён и стал пить вино прямо из амфоры. Я попытался вернуть её на прежнее место, где она стояла очень устойчиво, но не смог этого сделать. Амфора опрокинулась, и из неё на светлый ковёр из овечьей шерсти полилось красное вино.

— Она истекает кровью, — медленно произнёс я.