Ганс Эйнсле - Я, Минос, царь Крита

— У меня свои ночи, — уклончиво сказал я.

— Но ведь ты — царь, а она...

Мы снова стали смотреть на языки пламени.

— У кого из нас нет недостатков? — сказал я. — Разве я нормален? Или ты? Кто вообще нормален? Ты знаешь, Манолис, что я не люблю тебя, но, поскольку ты служишь богам, уважаю. А что такое религия без морали? А что такое интеллект без морали? Я частенько опасаюсь, что ты лишён её.

— Мы, жрецы, — совесть людей, — ответил он.

— В таком случае именно у тебя она должна быть, — резко заметил я.

Он кивнул. Некоторое время он лежал, как бесчувственное тело, но затем медленно начал говорить, подыскивая слова:

— С завтрашнего дня начну стыдить всех. Пройму каждого. Если хочешь дождаться от деревьев плодов, их необходимо обрезать. Люди как деревья — они тоже склонны расти дичками. Палка, заметь себе, Минос, делает человека счастливее, чем все твои пустые разговоры о счастье.

Я смотрел на него почти со страхом.

— Хотя ты — жрец, а я — царь, задача у нас одна — помочь людям. Любовью можно добиться этого быстрее и легче, нежели палкой.

На другой день я опять встретил Манолиса. Он возвращался после богослужения. Мы поздоровались, обменялись ничего не значащими фразами и неожиданно для себя опять заспорили о богах. Я снова завёл речь о своём желании объединить мир греческих и критских богов.

— Мы почитаем одних и тех же богов, только они носят разные имена, — увещевал я его. — Что критский Загрей, что наш Зевс, — это одно и то же. Между греческими и критскими богами много общего. Если ты поможешь, мы могли бы слить воедино и греческое искусство с критским, и тогда мы послужим развитию многих народов. Новая вера в богов и более тонкое восприятие искусства придали бы людям новые силы.

Я проследил по его лицу за действием, которое производили на него мои слова, и потом добавил:

— Мы многое заимствовали из Египта и Финикии — объединив все их знания со своими, мы должны сформировать новый идеал.

— Царь, — надменно ответил Манолис, — человек редко видит благородство, ему нужен страх. А чтобы он не зазнавался, ему требуется палка. Неужели ты и впрямь надеешься, что крестьянин станет умнее овцы из собственной отары? Хорошо, мы получим новых людей, но добьёшься ты этого не ссылкой на благие цели, а лишь кнутом.

Я был шокирован услышанным.

— Что ты за человек! — воскликнул я. — Долг жреца не карать, а с любовью вести людей к богам. Только проповедуя милосердие богов, ты завоюешь сердца бедняков, больных и слабых.

Он уклонился от прямого ответа, и я расстался с ним, испытывая неудовлетворение от состоявшегося разговора.

На рассвете следующего дня я отправился со свитой в местность, расположенную к западу от Кносса. Мне рассказывали, что там живёт жрец, который известен своей добротой и великодушием.

Он сердечно встретил меня, не проявляя ни малейших признаков подобострастия, говорил свободно, не скрывая своих мыслей. Сказал, что особенно заботится о заключённых и рабах, которые трудятся в каменоломнях и на рудниках.

— Работа настолько тяжела, что трудятся там чаще всего лишь узники и рабы, и жизнь у них очень нелегка.

Хотя жрец пришёлся мне по душе, я спросил его с некоторым сарказмом:

— Ты что же, единственный, кто заботится о них? А разве нет чиновников, надсмотрщиков и торговцев, проявляющих милосердие?

— Ах, государь, трудно быть человеком. Встречая нового человека, я каждый раз спрашиваю себя, хотел бы я оказаться в его власти, и далеко не всегда отвечаю утвердительно.

— Разве все мы, люди, не путники? Каждый шаг — это разрыв с прошлым, покорение настоящего — это уже приближение к лучшему будущему.

— Это верно, государь. Может быть, самое прекрасное в человеке то, что он способен изменяться.

— Если он того хочет, — с горечью ответил я. — Мне рассказывали о тебе немало хорошего, — продолжал я. — А умеешь ты читать в душе человека и разгадывать его самые сокровенные мысли?

Жрец отрицательно покачал головой.

— Скорее человек поймёт, что происходит в толще скал, — ответил он, — чем постигнет чужую душу. Она — тайна даже для богов, и только смерть обнаруживает скрывавшиеся там мысли.

— Ты говорил, что труд в рудниках и каменоломнях тяжёл и опасен, — сказал я.

— В Финикии утверждают, будто бог горняков обитает в Кафторе, значит, у нас. День и ночь он отыскивает в недрах земли золото, серебро и все те металлы, которые необходимы нам для украшения дворцов.

Я почувствовал, что жрец мнётся, не решаясь говорить дальше.