Иван Ботвинник - Скиф

— Ты прав, дружок! Война — дело тяжелое. Отдохни, мой золотой, в обозе. Будешь убирать нечистоты и прислуживать воинам. Подойдите сюда, — позвал он рабов провинившегося. — Возьмите оружие и доспехи вашего господина и разделите их между собой. Отныне вы станете воевать вместо него.

— Солнце, мы не смеем, мы невольники.

— Я дарую вам свободу, но после первой же битвы каждый принесет мне по три головы римлян.

Заметив, что Артаксеркс сочувственным взглядом провожает наказанного, Митридат резко обернулся к нему:

— Ты считаешь, что я чересчур жесток? Нельзя наказывать господина в присутствии рабов? А я наказываю. Я наказываю трусливых и отличаю доблестных! — почти выкрикнул он, вздыбливая коня.

Слава о справедливой строгости и великодушии Митридата-Солнца быстро разнеслась среди многоплеменного воинства. Подкупало и то, что Мптридат Евпатор с каждым умел поговорить на его родном наречье. Проведя юность в скитаниях, Митридат знал все языки Азии. Мальчиком он обошел с отарами овец Персию, Тавр, Киликию и горные страны Кавказа. Дикий кочевник не умер в царе, и, увенчанный диадемой, он оставался все тем же сыном степей и гор — путешественником, быстрым в решениях, необузданным в гневе, щедрым в милосердии. Так гласила народная молва о Митридате. Молва… Сам царь усмехался, слушая о себе такие сказки.

Последним в ставку прибыл Антиох Сириец, сын Анастазии. В его войске между гвардейцами Анастазии и ветеранами, еще помнящими Антиоха-старшего, отца царя, мелькали изуродованные клеймами лица сподвижников Аридема. Многие из них узнавали Филиппа. Высокий, седой как лунь старик с клеймами на обеих щеках — след двукратного побега — дружески протянул ему шарик душистой мастики.

— Вот и снова встретились! — проговорил он, радостно улыбаясь.

— Ир? — Филипп сжал седому воину руки. — Ты ушел от распятия!

— Я не ушел. Я был распят. — Улыбка потухла в глазах Ира, на изуродованных щеках выступили желваки. — Когда нас снимали с креста, я еще дышал. Меня швырнули в общую кучу. Палачи спешили. Едва забросав землей трупы — ушли. Я выбрался. И вот теперь… — Он не договорил. Филипп и без того понял: Ир гордился, что у него нашлись еще силы и он снова сражается с врагами погибшего Аридема.

По примеру Митридата VI Евпатора сын Анастазии объявил, что раб, поднявший меч в защиту Востока, достоин стать свободным. Все распри и обиды, призвал он, предать забвению. В эту весну Антиох остриг свои детские кудри и облачился в белый хитон эфеба. Полуоткрыв пухлые губы, он восторженно слушал речи старших. На его круглых щеках вспыхивал яркий румянец, на глазах блестели слезы умиления. Невзлюбил он только надменного Фраата. Узкое красивое лицо парфянина, его миндалевидные глаза под тяжелыми синеватыми веками, длинные кудри и волнистая клинообразная борода внушали ему невольную антипатию. На совещаниях царь парфян почти всегда молчал, и лишь в уголках его рта таилась странная усмешка.

План борьбы с Римом, выдвигаемый Митридатом, основывался на единодушном действии всех племен Востока: заманить римлян в пустыни, окружить и дружным натиском уничтожить.

Олимпию, владыке Морей, были посланы строжайшие наставления: пропустить к Азиатскому побережью римские триремы с войсками и, дав легионам время углубиться в пустыни, перерезать все морские пути к Италии. Митридат настаивал на принятии царя Олимпия Киликийского в семью «детей Александра».

К царю Понта со всех сторон шли новые подкрепления. Черноглазый горшечник Дара спросил Филиппа: правда ли, что понтийский царь отберет землю от сатрапов и отдаст бедным людям?

— Ты не из мудрецов, — перебил горшечника пожилой перс с крашеной ярко-рыжей бородой. — Сатрапы не для того воюют, чтоб отдать свои поля тебе. Я слышал: будут делить римские земли.

— И это неплохо, — задумчиво согласился Дара.

— И рабов освободят, не всех, но доблестным дадут волю, — продолжал перс.

— Я согласен и так, — пошутил Дара, — правда, я сам себе господин. Царь царей над своими горшками, но царица моей души — рабыня в соседнем доме.

Дара вынул из кармана глиняную свиристелку и принялся насвистывать грустную песенку.

— Нет, не так надо, — прервал его Ир. Он встал рядом с горшечником и, улыбаясь Филиппу, высоким сорванным фальцетом затянул песнь Солнцу — боевой гимн гелиотов.

Старый Луцилий лениво возлежал на пышном ковре. Мягкое зимнее солнце не жгло, и было так сладко дремать в затишье, мешая грезы и воспоминания. Но время от времени в голову консуляра приходили тревожные мысли.