Иван Ботвинник - Скиф

Распевая древние гимны, юноши и девушки Самниума толпой ходили из деревушки в деревушку, из селения в селение и громкими кличами призывали к веселью и весенним трудам.

Старики улыбками провожали их шествие. За молодыми, убранными цветами и лентами, разодетыми в праздничные одежды, двигался отряд мужей в темных, иссеченных вражьими мечами доспехах.

Три девушки, подойдя к Мамерку, взяли у юноши меч и, обвив гирляндой цветов, снова вложили в его руки.

С плясками и пением шли славящие весну от деревни к деревне, и везде к ним присоединялись новые группы молодых воинов. Рядом с ними шли их невесты — самнитки. Солнце уже клонилось к закату, когда в ложбине забелели дома Корфиния. В центре города, на скале, возвышался храм Марса-Мстителя, верховного божества Самниума. Уже виднелись городские стены, слышалась перекличка часовых…

Сменившийся отряд римской стражи маршировал по дороге к своему лагерю. Впереди, размахивая руками, шел центурион.

— Самнитский Марс, — насмешливо сплюнул он в сторону Мамерка.

— Вот дурачье, — поддержал его другой квирит. — Обрядят мальчишку и воображают: бог в него вселился!

— Как бы не так! — дополнил пожилой легионер. — Боги не без ума, знают, кому помочь. Чтоб Марс помог быкам? Да никогда! Наш римский Марс Квирин всегда скрутит шею их Марсу-Мстителю.

— Эй вы! — Центурион поддел копьем венок из рук девушки. — Отдайте цветочки моим легионерам. Они вас приласкают.

Арна рванулась вперед.

— Не смей!

От неожиданного толчка центурион сел в пыль.

— Бунтовщица! — Худенький новобранец кинулся на выручку своего начальника.

— Забыли, подлые быки, Кавдинскую дорогу! Мало ваших там распяли! — Пожилой легионер рванул ленты с Мамерка. — Сбрасывай тряпье!

Самниты, выхватив мечи, оттеснили легионера.

— Быки! Еще драться! — Поднявшийся с земли центурион метнул копье.

Мамерк вскрикнул и, пронзенный, упал навзничь. Его друзья ринулись на убийц. Те растерялись. Первым почти надвое был рассечен центурион. Мстя за невинную кровь и святотатство, воины Самниума били и кололи квиритов.

Тело Мамерка на скрещенных копьях понесли к храму. Навстречу выбегали простоволосые женщины и, царапая лицо, голосили по убитому. Мужчины застегивали доспехи и на ходу отдавали распоряжения домашним.

В храме стояли затаив дыхание.

Бориаций безмолвно поднял голову сына. Долго смотрел в лицо, поправил упавшую на лоб вьющуюся прядку, прикоснулся к ней губами и так же безмолвно отошел от мертвого.

— Самниты! — Голос Бориация оборвался. Он взмахнул мечом, точно разрубая невидимое препятствие. — Отныне мы не союзники Рима. Будь проклят брат-квирит, убивший брата-италика!

Царская ставка кипела. Все новые и новые вооруженные полчища стекались под знамена Митридата.

Первым привел свои войска Артаксеркс, царь Персиды, тридцатипятилетний, холеный, начинающий полнеть эпикуреец. Он примкнул к союзу только потому, что все восточные цари, которых он знал лично и почитал, встали под знамена Тиграна Великого и Митридата-Солнца. Артаксеркс раскинул свои шатры рядом с понтийцами. Его воины в бирюзовых, расшитых золотом одеяниях целыми днями точили мечи и чистили доспехи. По вечерам играли в кости, пили слабое сладкое вино и слагали за чашей четверостишия о соловьях и розе. Филипп охотно посещал их. Персы были учтивы и гостеприимны.

За персидским станом покрыли землю бесчисленные кибитки парфов — гибкие подвижные кочевники в черных войлочных колпаках, с ниспадающими до пят узорными покрывалами, в цветных сафьяновых сапожках на высоких каблуках с утра до вечера суетились вокруг своих подвижных жилищ.

В сердце ставки над белым круглым шатром Митридата-Солнца развевалась зеленая Эгида Понта — Святое Знамя Великой Богини, вечно девственной матери-земли. Ее чтили под разными именами во всех странах Востока. По другую сторону Эгиды вставали пестрые шалаши колхов, албанов, крытые лошадиными шкурами черные повозки горных кочевников. А вокруг, как пена по краям морского вала, белели палатки арабов.

С восхода и до заката над ставкой стоял многоязычный гул. Четкие движения воинов, их подтянутая собранность и серьезные лица напоминали Филиппу восставшую Антиохию.

Едва начинало светать, Митридат на белом тонконогом бербере объезжал лагерь. И горе было нерадивым. Один знатный юноша обратился к царю с жалобой на тяжесть службы рядового воина. В римской армии каждый солдат имел двух-трех рабов. Они несли оружие и доспехи своего господина. Молодой понтиец просил разрешить ему пользоваться при переходах услугами рабов. Митридат внимательно выслушал.