Иван Ботвинник - Скиф

Вот он, после неудачных дальних странствий, возвратился в столицу Понтийского царства. Митридат благосклонно велит сыну Тамор занять прежний пост начальника дворцовой стражи.

Гипсикратия, в боевых доспехах, юная, стремительная, пришла передать ему своих воинов.

— Мы в походе. Больше я никому не могу доверить. Не возражай! Я моложе тебя летами и военным опытом. Не годится тебе быть под моим началом.

Как взволнованно звучали ее слова, как светились ее очи!

Филипп не замечает, что ветер давно распахнул полы его плаща, что ледяная тропка уже свернула к шатру. И встряхнулся лишь тогда, когда Митридат положил руку на его плечо. Царь остановился у входа в шатер.

— Будь поласковей с моей девочкой. — Какие-то новые, незнакомые нотки звучали в голосе старого Понтийца. — Я не умею. Перед ее чистотой я теряюсь. Дурочка, ревнует меня, старика. Ревнует молча и мучается молча. А как ее утешить — не знаю.

Митридат говорил скороговоркой, не глядя Филиппу в лицо.

К вечеру Гипсикратия сама позвала своего верною друга. Сидя перед открытым ларцом, она с грустной усмешкой сообщил а:

— Я собираюсь на пир. Все цари, их жены, дочери и наложницы будут возлежать на этом пиру. Что мне надеть?

Филипп недоумевающе посмотрел на нее.

— Царь велел мне явиться перед ними в женском одеянии. Мне, которая семь лет носит одежду воина… Я отвыкла от этих тряпок. Посоветуй…

— Надень простой белый пеплос, укрась его живыми цветами. Скромная и прекрасная, как душа Эллады, ты предстанешь среди азиатской роскоши… Волосы собери в высокий греческий узел.

— Из чего? — Гипсикратия тряхнула подстриженными кудрями и опустила руку на волосы Филиппа. — Какие мягкие и густые! — Она провела маленькой жесткой ладонью по его лицу.

Полог шатра распахнулся.

— Ты еще не готова? — Митридат нетерпеливо вскинул голову.

— Госпожа выбирает наряд для пира, — смущенно пояснил Филипп.

— Государь, — Гипсикратия упрямо потупилась, — позволь мне сопровождать тебя как твой этер или уволь меня от этого пира.

— Не хватает мне славы Никомеда! Оденься как подобает. Я хочу, чтоб ты блистала среди подруг подвластных мне царей.

— Они станут смеяться над моим неумением носить женские уборы. Молю, уволь.

— Одевайся, я жду…

Губы Гипсикратия задрожали:

— Я не пойду. Недостойно воину Понта явиться перед всеми твоей наложницей.

— Оставайся! — Митридат недовольно повел плечами. — Филипп посидит с тобой. Вот золотой характер! Как это сказал мой дикий осел? Я не брезгую есть с тобой из одной чаши? И она не побрезгует…

Гипсикратия, не глядя на царя, опустилась на пол.

— Ушел, — как бы беседуя сама с собой, проговорила она, укладывая доспехи. — Будет пить вино, смеяться… — Она встала и заложила за голову руки. — Я очень некрасива?

— Ты прекрасна.

— Прекрасна… — У Гипсикратии задрожали губы. — Но не любима… Почему жадные, низкие духом и бессердечные женщины так сильно овладевают сердцами достойных и доблестных воинов, а я каждый миг борюсь с женскими слабостями, всеми силами стараюсь быть достойной любви героя, а он равнодушен ко мне? — Она закусила руку до крови. — Они станут ласкаться к нему, но искать не любви, а царских милостей. А он будет улыбаться…

Гипсикратия упала ничком, но тотчас же вскочила и обвила руками шею Филиппа.

— Дорогой мой, пойди на пир. Посмотри, что он там делает. Все расскажешь. Не щади мое сердце.

Возвращаясь с пира, Митридат тяжело опирался на плечо своего телохранителя.

— Она тебя послала?

— Она…

Митридат усмехнулся:

— Ты любишь яблоки?

— Да, государь.

— Но что бы ты сказал, если бы тебя каждый день угощали яблоками, а на спелые душистые дыни, на сладкие персики даже и взглянуть не позволяли, что бы ты сказал? — допытывался Митридат.

— Государь, я не сравниваю женщин с плодами…

— Врешь! Воровал бы запрещенное, воровал! Но не будем огорчать бедняжку. Она славная девочка, преданная, любящая, храбрая. Таким сыном я б гордился. Не будем огорчать ее. Скажем: на пиру… что бы я мог делать на пиру, а, как ты думаешь?

— Не знаю, государь.

— Хм… Скажем — я беседовал с Артаксерксом. Нет, не годится. Где Артаксеркс, там любовные истории. Лучше так: весь пир просидел с Фраатом и толковал о парфянской охоте…

Из года в год, как только тяжелым золотым цветом покрывается лавр, самниты избирают мальчика-весну, самого смелого, самого достойного и самого прекрасного. Царем этой весны нарекли Мамерка, единственного сына Бориация.